Самодурка
Шрифт:
Эта поза, маска уводила её от прорыва к себе настоящей - к той, которая не пробрасывать силу свою дожна, а наращивать и лелеять, как лелеет садовник по осени розовый куст, укрывая его под снегом и лапником...
И возникало в ней постепенно - день ото дня - тихое поступательное движение к силе - к тому, что осознанно надо сделать, не пасуя, не отступая и не перекладывая на других, как привыкла она, прикрываясь личиной природной, а потому обязательной женской слабости. И было это преображение - самое,
Поначалу в мелочах - начиная с мелочей... И, кажется, нет ничего ужаснее дней, когда, вроде бы, ничего не происходит... кроме дел, каждодневных, постылых...
Раньше Надя в такие дни вопила: "Праздника хочу! Хочу праздника!!!"
И каким пресным показался бы ей этот труд, если б не сияла где-то там, в глубине ниточка света. А сияла она тайным сверканием бисера, нанизываемого на нее, - на ниточку, которой вышивается неповторимый сокровенный узор...
Да, вот же ты, жизнь, - скрытая, желанная... с виду незначительная и неинтересная, а... живая! Настоящая!
Вот оно! Кажется, началось...
И в чем доказательство блага, преимущества именно такого пути, а не прежнего порхания по верхам... Тяжкой пахоты на ниве изживанья греха, а не прежнего самовластья капризов девичьей, как бы наверняка облегченной духовной природы?
Что такое раскопать в душе клад? Открыть драгоценное в неприметном?
Это просто... и будто завеса падает с глаз, когда видишь это... И зовется путь тоже просто - зовется он путь любви. Когда занимается в сердце свет, с которым не страшно все принять, всем простить. И сказать жизни - да будет! Такая, какую Бог послал... Да будет она благословенна.
А если осмелишься и встанешь на этот путь, - то мир вокруг оживет, и засветит в нем такая непостижимая глубина, - родная, желанная, - что все страхи спадут с души как спадает мглистая пелена с ночного, осиянного звездами неба.
А тот, кто захочет измерить линейкой веру, измерить любовь, - иссохнет сердцем, так никогда её не изведав...
И Надя её изведала.
* * *
... И отцвела весна. И пришло лето. И на Троицу Надя с Георгием стояли в Крестовской суздальской церкви - стояли у алтаря. А перед ними горели золотом ризы епископа Федора - как твердыня предстоял он перед алтарем, перед дарами распахнутых царских врат, свершая одно из семи святых таинств - венчание.
– Силою и славою венчай я!
– гремел владыко Федор. И горячий воск венчальных свечей капал новобрачным на пальцы.
И венцы возложены были прямо на их склоненные головы, и крепко охватили им лбы, и высились, увенчанные силой и славой креста.
И пел детский хор чистыми тоненькими голосами, разносящимися под сводами храма, где, кроме новобрачных, не было никого - ни
И мир отхлынул от них, а души их поднялись, раскрылись и в цветенье своем растворили все прежние чувства...
И Надя впервые познала, какова же сила и власть священника, предстоящего за них перед Богом - лицом к Лику Его, когда малые сии ведомы им были, а он - предстоятель их душ - оборонял своих деток, заслоняя их от суеты мира сего за своей могучей как башня, облаченной в сверкавшую броню ризы спиной...
И на ризе его, прямо перед глазами у них, сияла роза - золотой, горевший ясным огнем цветок. Символ света, уподобленный солнцу.
А потом новобрачных повезли на Рубское озеро - праздновать. И молодые монашки входили в воду, чтобы вымыть зелень и овощи и сохранить неувядшими их цветы, которые подарили им. И улыбались, радуясь необъятным голубым далям.
А дети из местной церковной школы - те, что пели, и много других, плескались, ныряли и выбегали на травку, и переполнялись июньским теплом щедрого благодатного дня...
А навстречу Наде с Георгием из лесу шел, стуча посохом, - в розовом шел облачении, - сам владыко Суздальский Валентин.
На траве расстелили шкуры и скатерти, положили на них нарезанного хлеба и зеленого луку, соли насыпали, сварили в казане на костре рыбный суп - для монашек, и другой - из тушенки с картошкой и макаронами - для священства, гостей и детей.
Встали вкруг этого земного стола, прочитали молитву и запели величание новобрачным.
– Мно-о-о-гая ле-е-ета!
– разносилось над озером, над пропитанным солнцем лесом, над примятой травой и костром, над которым в необъятном казане уже томился плов.
– Многая лета!
Бабочки, - синие, полосатые, - никогда ими прежде не виданные, впархивали в круг трапезничающих и уносились к трепетавшим от легкого ветра кустам, обступавшим лужайку. А чайки подстерегали добычу и, едва священство с детьми уплыли по водам на трех синих катамаранах, ринулись с лету к распаленному казану и стали выхватывать из него обжигающие волокна мяса.
А Надя с Георгием остались сидеть, охраняя от чаек съестное, остались, не в силах уйти от этого самобранного, самого дорогого и доброго в их жизни стола, - остались, чтобы навеки впитать и запомнить святую заботу этого дня, озаренного венчальным светом.
И Надя, - оглушенная, просветленная любовью к миру, молчала... А Георгий, глядя на озеро, где в ясной дали розовела на синем катамаране фигура владыки, стоящего во весь рост, прошептал ей слова из Послания Иоанна:
– В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх...