Самодурка
Шрифт:
Надя исхлестывала пространство зала быстрыми динамичными пируэтами она любила туры пике по кругу, истово выгибала корпус в гибких пружинных наклонах пор де бра, и звенящей отчаянной дерзостью был упоен её летящий неслышный прыжок...
И чьи-то глаза... они повсюду следили за ней. Раньше Надежда не замечала особого внимания к своей персоне, теперь же и в классе, и на сцене, и в буфете, и в коридоре у лифта она замечала на себе незнакомый пристальный взгляд.
То был взгляд Петера Харера. Он присматривался к ней.
Почти все свое время германский гость проводил в театре - он дышал
9
Утро тридцать первого декабря двоилось от слез.
Проснувшись, Надежда услышала как Володька на кухне гремит посудой и, не удержавшись, расплакалась. Боль, тревога и тоска этих дней прорвались в ней слезами. И тут же она разозлилась на себя: ну что ж такое, сколько можно с ума сходить! Вся жизнь вверх дном, из-за него и Ларион пропал да-да, в конечном счете из-за него - ведь не мотайся Володька целыми днями по городу, кота можно было бы дома оставить, а не брать с собой в утомительную поездку... Вот сейчас сидел бы он около неё и мурлыкал в ногах, а потом прыгнул на грудь и принялся драть когти, этими своими укольчиками заряжая её смешливой бодрой энергией, - у неё же все ночные рубашки в зацепках...
Да, вот именно - Володька мешает ей - и своими ночными явлениями, и бурными приступами внезапной страсти... Ей надоела эта качка, эта внутренняя зависимость от него!
Вырваться, разорвать невольничью сеть... Ничего не хочу! Баста! Пошел он ко всем чертям! Пусть оставит меня в покое...
Буран поднимался в душе, мглистый шальной буран.
Встала, накинула пеньюар, заперлась в ванной.
Темные круги под глазами. Выпирающие ключицы. Головная боль...
Душ. Крем. Тушь.
Кошка, соберись, надо переползать в Новый год! Мы сегодня с тобой такой разбабах устроим...
А в душу прокрадывалось тихое, увещательное: "Ну что ты, маленький, так нельзя. Надо выждать, перетерпеть - вон кто в тебе поселился! Наберись терпения, детка!"
Да, теперь она ужасно хотела его... этого ребенка. И понимала, что со всем этим мутным хаосом, который подступает со всех сторон, ей вряд ли удастся справиться с этим... Нельзя ребенка вынашивать в таком душевном раздрызге. А что делать!
– жизнь не ждет, когда можно, а когда нет. Таранит с разбегу - а ты знай поворачивайся!
Что ж, - подумала она, - как Бог даст. Никаких мер предпринимать не буду. Но и ему говорить тоже не буду. А там посмотрим...
– Привет, Надюш, как дела?
– только она вышла из комнаты - он тут как тут - обнял, поцеловал.
– Садись, у меня уже к завтраку все готово. Надеюсь, у тебя сегодня нет репетиций, как Новый год встречать будем? Знаешь, так закрутился за эти дни - кредит надо было добывать, потом ещё деньги обналичивать - голова кругом... Но зато-о-о, ап!
– и Володя жестом фокусника выхватил из заднего кармана джинсов толстую пачку сотенных. Вот, детишкам на молочишко... гуляем!
Надины глаза просияли, хотя виду не подала: сидела как истукан, намазывая хлеб маслом.
– Ну-ну, - она чуть не поперхнулась, - какое счастье! Ты, кажется,
– это она произнесла с нескрываемой издевкой...
– И вхожу, и выхожу! Ну, что надулась? Надька, дура, кочерыжка, глуповатая коврижка!
– проорал Володька, вырвал у неё из рук бутерброд и, подхватив, усадил на колени.
– Ты что, не рада? Поедем в твою вожделенную магазину, накупим всего... Ты ж так хотела в "Галери Лафайет" и чтоб купить всякой всячины, ну так какие дела - едем!
– У меня как всегда в одиннадцать - класс, а в три репетиция, так что твои бесценные дары немножечко не ко времени.
Надя никак не могла перебороть свое детски упрямое чувство противоречия - в ней как будто заклинило что-то...И из чистой потребности настоять на своем она понеслась напролом наперекор рассудку и собственным потаенным желаниям. Сейчас, когда Володька заставил её страдать, она хотела доказать ему, что она не девочка, готовая прыгать от радости при виде денежной массы... Этак замаливать грехи слишком просто! Вот пусть и узнает...
Этот протест возник в ней помимо воли - она бы счастлива была порадоваться, плюнуть на самолюбие и кинуться к нему на шею... Но было поздно - крышка захлопнулась, сама заперла себя на замок и сидела, вся сжавшись и ощетинившись. Не чувствуя вкуса, проглотила свой кофе, вскочила и понеслась в спальню переодеться, подхваченная волной нарастающей злости.
– Слушай, - в дверях показался Володька, огорченный и какой-то растерянный, - не хочешь - не надо! Но где ж мы Новый год встречать будем? Мы ведь так и не решили. Я тебе говорил - нас Золотаревские ждут... Толстый, ты какая-то кусучая! Я понимаю, что переборщил в эти дни с работой - ты все время сидела дома одна. Ну, прости, я это все улажу. Деньги зато вот...
В её душе вновь огоньком зажглось желание разрыдаться, прижаться к нему, зарыться носом в волосатую грудь и все простить - её Володька, такой родной и любимый, растерянно улыбался ей, не зная как залатать изорванную, помятую ткань прошедших дней, отдаливших их друг от друга...
Но Надя преодолела секундную слабость.
– Встречай где хочешь!
Глухо стукнула дверь и по голой её спине вжикнула молния - вот застегнуто платье, и на плечи синей птицей порхнул платок, и небрежно затянутый шелковый узел скрыл красные пятна, выступившие на шее... и пошарив взглядом по своему отражению в зеркале, она поняла: все домашнее, теплое и безмятежное в её жизни кончилось.
Вкрадчивое дребезжание параллельного телефона нарушило паузу Володька набирал чей-то номер в гостиной. Короткий сигнал - длинный - снова коротай - чуть подлиннее... так! 152-28-17 - Надя на слух безошибочно определила набираемый номер, просчитав длительность тренькающих сигналов, то был номер Гришаниных - их соседей по даче.
Этим летом Мила Гришанина пожаловалась Наде на нелады с начальством в турагентстве, где она работала: мол, денег платят - смешно сказать, да и то нерегулярно, генеральный велит всем просиживать штаны от и до, надоело все так, что сил нет! Надя поговорила с Володькой и он по-быстрому пристроил Милку менеджером по рекламе в свою газету. Ее-то пристроил, да сам ушел, но они продолжали изредка перезваниваться.