Сами по себе
Шрифт:
— С кем?
— С нотариусом.
— И кто кого?
— Ничья, — ответил Антон печально. Он открыл нижний ящик стола, покопался, вынул из ящика пистолет, хотел кинуть его Теме, но потом передумал и положил пистолет на край стола. Тема взял пистолет. С пистолетом в руке он молча походил по кабинету и неожиданно выстрелил. Вера вскрикнула от неожиданности. Антон закончил печатать и обернулся. Слева от книжного шкафа он увидел в стене небольшую аккуратную дырку, вокруг которой все еще расплывалось облачко штукатурки. В комнате вкусно запахло порохом.
— Он что, заряжен? — спросил Тема, недоуменно разглядывая пистолет. Потом он подошел к стене и внимательно осмотрел
Он вынул палец, подошел к шкафу с другой стороны и подвинул его сантиметров на двадцать так, чтобы шкаф закрывал дырку. Антон ждал.
— Ну вот, — сказал Тема и отошел в сторону.
С другой стороны шкафа обнаружилась другая, точно такая же дырка. Тема оглянулся на Антона. Антон отвернулся и, нахмурившись, уставился на экран.
Несколько раз попытавшись поговорить с Антоном о тонкостях большого бизнеса и потерпев решительную неудачу, Вера вызвала такси, попрощалась и уехала.
— Ты веришь в Бога? — спросил Антон Тему, когда Вера ушла.
— Понимаешь, — сказал Тема, — чтобы верить в Бога, мне точно нужно знать, что его не существует. А как я могу?..
— Я понял, — прервал его Антон, — я имел в виду, скорее, бессмертие.
— Я ничего в этом не понимаю, — ответил Тема, подумав. — Пока ты живой, ты бессмертный, — добавил он на всякий случай.
Вчера утром в спальню привезли мебель. Собранные, но не расставленные еще по местам, черные шкафы, тумбочки и полки выступали из комнатного сумрака как острова мертвых у Беклина. Антон по-прежнему спал в кабинете, около стола, и Тема расположился на огромной кровати, в которой он чувствовал себя одиноким путником, уютно замерзающим в заснеженной степи. Занавесок на окне не хватало и по потолку время от времени проезжали наискосок удлиняющиеся угловатые отсветы автомобильных фар. У соседей за стеной шло веселье и женщины смеялись так пронзительно, будто пленку с их голосами прокручивали вдвое быстрее, чем следовало. Когда он улегся, голова у него еще слегка побаливала, но вскоре прошла.
Он снова вспомнил: <См.гл.2ВСПОМИНАЛ\сначала:<С грохотом"ТРРРРР"вылетают>включила\улыбалась\Хрустят=ИТД\\END>. Воспоминание выпало мгновенно, как пакет сладостей из автомата, плотно упакованное в прозрачные слова, испещренные мешаниной ярких иероглифических картинок. Он пригляделся, нашел предусмотрительную стрелочку с пунктиром и, основательно повозившись, разорвал упаковку пополам.
Все высыпалось. Марина стояла, наклонившись над хромированным тостером, и ждала, когда выскочат гренки. Ее детский профиль был, на фоне цветастой, непрерывно колышущейся занавески, нежно промыт разбавленной тенью. Она улыбалась, когда он с удовольствием посмотрел на стопку поджаристых гренок, украшенную неподвижным потеком прозрачного меда. Он предусмотрительно подцепил гренком бесконечно текущую внутри самой себя медовую нить и с хрустом откусил. Он съел почти все, когда вспомнил, как голубоватая рябь озноба разбегается по коже от укуса холодной резиновой присоски и как взвизгивают пронзительные иглы энцефалографа, царапая на разлинованной бумаге свои повторяющиеся автографы.
Он еще раз просмотрел эту сцену. Потом еще раз. Перед завтраком он взял из деревянной бочки, которую держал в лапах деревянный медведь, двадцать долларов, полученные Мариной за участие в модном показе. Потом какая-то незнакомая пружина неожиданно распрямилось внутри него, и он ударил ее. Удовольствие от удара: он попал точно и кровь сразу же
Тема беспокойно повернулся под одеялом. Он вспомнил сегодняшний разговор с Мариной. Он вспомнил позавчерашний разговор с ней по телефону. Женщина, подумал он, взрослая женщина, разговаривающая с ребенком. Он представил себе себя в разрезе: механизм высотой сто восемьдесят сантиметров, внутри которого в маленькой кабинке с экранами сидит за пультом управления злобный зародыш. Он представил себе, как механизм останавливается, падает, распадается на части. Другие механизмы, маленькие, юркие растаскивают эти части в разные стороны. Он остается один в темноте, розовый, жалкий, отчаянно трепыхающийся младенец. Проходит три миллиарда лет. Триста миллиардов лет. За это время всякое может случиться. Навстречу по улице идет Марина. Кто держит ее под руку? Мокрый младенец? Или солнечный бог — элегантный, улыбающийся, рассказывающий смеющейся девушке античный анекдот?
Только если ничего не случится за эти триста миллиардов лет, подумал Тема, кроме исчезновения планет и звезд в одной непроницаемо черной точке, которая, в свою очередь, еще через триста миллиардов лет окончательно растворится в окружающем вакууме, состоящем, видимо, из исчезающих точек, — только если нет никакой Марины, нет Антона, нет мужчины в туалете, нет сумрачной спальни, квадратов света на потолке, голосов на улице, запаха новой мебели в ночном воздухе, а есть только разнообразная сложная пульсация одинокой жизни в скобках небытия, и плохое тогда ничем, кроме названия, не отличается от хорошего, — только тогда можно понять удовольствие от жестокости, потому что удовольствие произвольно может следовать за гневом точно так же как голод, зависть или испуг, поскольку эмоции тогда ничего не значат, кроме житейских перемен как таковых, изменений, без которых жизнь просто останавливается, и -
Неожиданно Тема сел в постели. В животе у него вспыхнул фейерверк, и он даже рот открыл, чтобы выдохнуть нестерпимый жар. Он захотел сейчас, сразу же, сию секунду позвонить Марине и рассказать ей, какое он ничтожество. Едва только он подумал об этом, как за стеной зазвонил телефон. Тема вскочил и, голый, побежал в кабинет.
В кабинете горел свет. Антон сидел на тахте и обескураженно смотрел на пустую базу, на которой полагалось находиться телефонной трубке. Он поискал вокруг себя и не нашел. Он заглянул под стол. Звонки продолжали доноситься откуда-то из абстрактных глубин квартиры. Тема, неловко шлепая босыми ногами по полу, побежал на кухню.
В конце концов совместными усилиями им удалось определить источник сигнала: перед возвращением Темы Антон поднимался на антресоли за лампочкой и оставил трубку наверху. Они расставили стремянку, и Антон с философской неторопливостью вскарабкался и отыскал трубку.
— Это тебя, — сказал он после паузы.
— Але, — сказал Тема кротко.
— Приветствую, — послышался незнакомый мужской голос. — Ничего, я не поздно? Это Никомойский Элем.
— А, — сказал Тема, — добрый вечер.
— Вы папку у нас позабыли, — сказал Никомойский, — но не в этом дело. Мы открываем поэтические четырехмесячные курсы. Записать вас?