Салават Юлаев
Шрифт:
Военные учения Белобородова не прошли даром: все войско двигалось стройно, уверенно и спокойно. Позади на сильных, сытых заводских конях везли пушки. Салават любовался отрядом. Припустив коня, он обогнал весь отряд и, став во главе его, ловким движением выдернул саблю из ножен. Он снова верил в свою удачу и хотел передать эту веру своим воинам.
Высланные вперёд разъезды то и дело присылали людей с вестями о том, что дорога свободна.
И вдруг брат Салавата Сулейман, ехавший рядом с Кинзей, заметил впереди группу всадников, поспешно скакавших навстречу. Это
Пленные рассказали, что у него в отряде меньше тысячи гусар и всего только три пушки. И хотя отряд его по числу ничтожен в сравнении с пугачевцами, всё же идти напролом было бы не умно.
Салават остановил свой отряд. Приходилось все перестраивать наново. Оставив мысль о занятии Аджигардака, надо было спешить на перевалы ближайших Ильмовых гор, господствовавших над переправами через реку. Наполненная бурным потоком холодной мути, река могла стать хорошей защитой.
Со своим новым планом послал Салават гонца к Белобородову на реку Ук, призывая спешить на помощь и ударить во фланг Михельсону.
Кони, задыхаясь, храпели, когда поспешно тащили по горным тропам пушки и груз ядер. И вот наконец взгромоздились на перевал. Теперь пригодилась белобородовская военная муштра: именно здесь, с перевала, упражнялись в пальбе из пушек. Из-за дождливой, туманной мути сейчас не было видно ничего впереди, но пушки поставили так, как ставил их Белобородов, когда учились стрелять: это были как раз места, наиболее удобные для прохода войск.
«Хитрый, — подумал о Белобородове Салават, — знал, для чего здесь учит палить из пушек».
Небо было густо облеплено тучами. Рассвет наступал медленней, чем всегда.
Разведчики сообщили, что Михельсон не ждёт и, перевалив Аджигардак, ломится дальше вперёд.
Однако за серой сырой мглой ничего ещё увидеть было нельзя.
— Пятеро охотников в разъезд! — громко вызвал Салават.
Никто не ответил.
— Сотников сюда! — позвал Салават. — Каждый выделит по одному человеку в опасное дело, — приказал он.
Кинзя подъехал к нему.
— Я поеду, — сказал он. — Куда надо?
Салават обрадованно взглянул на него.
— Ты лучший друг, Кинзя… Храбрый воин… Ты настоящий башкирин!
Кинзя просиял от радости, что заслужил похвалу друга.
— Что делать? — спросил он, радостно смущённый.
— За туманом мы не увидим солдат, — объяснил Салават, — но пушки уже наведены на переправу, им негде больше идти. Ни правее, ни левее они не пойдут. Поезжай вниз, скачи к переправе. Спрячься и жди. Когда с тобой поравняются солдаты — стреляй, — это будет знак. Если тебя не убьют солдаты и минует наша картечь, скачи вперёд них и не стреляй до самого осокоря, что над белым камнем. Стреляй, когда туда подойдут солдаты, — туда тоже наведены наши пушки… или не стреляй, а кричи громче.
Сотники привели десятерых башкир. Салават объяснил им, что
— Значит, помирать едем? — спросил один из отъезжающих.
— А ты думал, что на войне веселье?! — насмешливо и холодно спросил Салават.
— Хош, — сказал Кинзя, трогая повод.
— Хош, — ответил Салават и вдруг только теперь понял, что лучшего и преданнейшего друга послал он на верную смерть. Понял, что не минует и часа, прежде чем он, Салават, отдаст приказ бить картечью в то самое место, откуда грянет выстрел Кинзи.
Топот отъезжающих коней затих. Гора замерла.
— Канониры справа, готовься! — скомандовал Салават.
— Готово, — ответили в один голос канониры, и лёгкий ветерок защекотал нос дымом их фитилей.
Медлительный и до того рассвет ещё замедлялся. Стояла долгая, нудная тишина, и вдруг одинокий выстрел снизу колыхнул горы гулом.
— Пали! — крикнул тогда Салават.
И тотчас грянули четыре пушечных выстрела, в страшном вихре звука унося визжащий свинец картечи.
— Заряжай! — крикнул Салават и спокойно прибавил: — Канониры слева, готовься!
— Готово! — ответили канониры.
Снизу, из долины, доносился нестройный гвалт и выстрелы. Салавату представился убитый своей же картечью Кинзя, и, кажется, в первый раз в жизни Салават почувствовал себя перед ним виноватым.
Ещё звучали отдельные выстрелы пушек, когда из тумана послышался близкий воинственный визг и стрельба башкир. Салавату представился снова Кинзя, вместе с десятком всадников мчавшийся впереди михельсоновского отряда.
— Зажигай! — выкрикнул Салават, одновременно думая о том, что первый под свирепый визг картечи попадёт именно Кинзя.
Грохнули и отдались перекатами по горам новые удары пушек, и когда в ушах чуть затих гул, снизу услышали все стрельбу и крики. Не одному Салавату, а всем, кто был на горе, стало понятно, что происходит внизу.
Вот мчится отряд храбрецов, едва поспевая в гору, а сзади освирепевшие, понявшие хитрость солдаты Михельсона преследуют выстрелами эту горстку башкир. Крики и выстрелы слышатся ближе и ближе…
— На коней! — грянул Салават, выхватив саблю, в другой руке держа пистолет, и ринулся с горы навстречу врагу. Едва поспевая за ним, помчались башкиры.
Впереди, навстречу Салавату, мелькнули люди в рысьих шапках.
Толстый Кинзя на коне вынырнул из тумана, и в то же время мимо просвистели первые солдатские пули.
— Жив? — радостно крикнул Салават Кинзе. — Айда вперёд!
И Кинзя повернул за другом, выхватив из-за седла тяжеловесный и страшный сукмар.
Ещё через мгновение Кинзя, Салават и мчавшиеся впереди других башкиры уже смешались с передовым отрядом гусар. Туман был густ. Тёмные крупы лошадей да головы всадников внезапно выныривали из тумана перед глазами противников. Пороховой дым не расходился в сыром воздухе, а ещё больше сгущал серую туманную завесу. Выстрелы и крики гремела в тумане. Стоял сплошной гул, кричали раненые лошади, стонали люди. Казалось, что десятки солдат обрушивались на каждого повстанца.