Садовник
Шрифт:
Он попытался встать, но это не получилось, и тогда Мигель скосил голову и заметил веревочный узел. Он был связан. И ни ногами, ни правой рукой, ни даже торсом пошевелить было решительно невозможно.
Сзади послышалось тяжелое дыхание. Мигель вывернул голову и увидел Эстебана. Садовник стоял над ним со своей до состояния бритвы отточенной лопатой и странно улыбался.
— Не надо, Эстебан, — прошептал Мигель. — Не надо…
— Хо-ошши-и… — оскалился садовник, обогнул привязанное к дощатому столу тело и, примериваясь для удара, поднял лопату.
— Не
Садовник оскалился еще ужаснее, приподнял сверкнувшее лезвие над полицейским и с мощным, изнутри идущим выдохом ударил.
Часть VI
Лишь когда подтянулась артиллерия и республиканские отряды выбили с позиций, а полк майора Диего Дельгадо прокатился по городу и исчез где-то за горой Хоробадо, Себастьян рискнул приблизиться к господскому дому.
Он медленно поднялся на террасу, и внутри у него тоскливо сжалось. Место, где когда-то сеньора Тереса обучала его рисованию, а падре Теодоро рассказывал притчи из величайшей на свете книги, производило жуткое впечатление. Сломанные ореховые перила, вытоптанные сотнями подбитых набойками сапог ступени и полное запустение.
На черных, давно уже мертвых клумбах сырой осенний ветер гонял обрывки бумаги, а от флигеля невыносимо несло мочой и фекалиями.
В ноги Себастьяну ткнулся выброшенный ветром из открытых дверей кусок бумаги, Себастьян наклонился и поднял его. Это был обычный почтовый конверт с отпечатанной на нем пасторальной картинкой с Иисусом — в хламиде, с посохом и во главе небольшого стада своих любимых агнцев.
Ветер дунул сильнее, и треугольный клапан конверта хлопнул, а садовник вздрогнул от внезапно вспыхнувшего перед глазами видения. Ветер дунул еще раз, и он понял, что ему не показалось. На клапане типографским способом была нанесена голова Франсиско Франко Баамонде, и когда клапан закрывался, светлый лик Сына Божьего на удивление точно подменялся твердокаменным лицом генералиссимуса.
Себастьян недоуменно пожал плечами, смял конверт черными, крепкими, как дерево, пальцами, еще раз оглядел картину запустения и решительно покачал головой. Даже в военном госпитале, где он килограммами выгребал гнилое мясо и гной, было приятнее. Надо было наводить порядок. И немедленно.
Практически полдня он выносил из господского дома наваленное чуть ли не в каждом углу дерьмо, а потом нашел тряпку и ведро и за оставшиеся полдня вымыл полы во всем доме. А потом набрался мужества и вышел в сад.
Впечатление было удручающим. Все два года именно здесь квартировали штабы проходящих через городок полков и батальонов, и за эти два года окружающие дом клумбы утоптали до состояния армейского плаца, а платановую, самую близкую к дому рощу сеньора Сесила Эсперанса вырубили и пустили на дрова практически целиком.
В пруду возле грота плавал одинокий собачий труп, гладкие камни, которыми садовник когда-то любовно выкладывал тропинки,
Себастьян не сумел бы сказать этого словами, но он чувствовал: господь глубоко прав, стирая человечество с лица земли. Но времени на бесплодные переживания у него не оставалось. Ибо срок близился, и он просто обязан был привести все в порядок до наступления Страшного суда.
Первым делом этой же ночью он взялся за сушняк. Лишенные полива деревья пострадали весьма серьезно, и чего-чего, а дров здесь теперь было столько, что хватило бы топить весь дом Эсперанса две или три зимы.
Через несколько дней напряженного труда настала очередь клумб, и за несколько следующих суток Себастьян тщательно перекопал их все, попутно очищая землю от гильз, пуговиц и битого стекла.
Затем он восстановил все до единой тропинки в саду. Затем — очистил ручьи. Затем, уже в декабре, — выкорчевал оставшиеся от платановой рощи пни. И только тогда разрешил себе приостановиться, чтобы обдумать новую ситуацию.
Он уже видел все недостатки своего сада. Когда-то давно, два года назад, он ему казался идеальным, но теперь Себастьян чувствовал себя достаточно сильным и взрослым, чтобы признать, что все это не то. Да, местами сад был довольно удачен, а участок сеньоры Тересы и вовсе можно было назвать шедевром, но в целом сад не оставлял особого впечатления. В нем не было главной идеи, некоего «ствола», от которого могли бы расти менее значительные части.
Себастьян снова набрал камней и кусочков мха и прямо на господской террасе выложил уменьшенную в сотни раз модель усадьбы, сел перед ней и стал думать. Ему до смерти было жалко ломать уже сделанное, но он понимал, что без коренной переделки не обойтись. Но время шло, а подходящей идеи все не находилось. И когда выпал снег, садовник признал, что помочь ему может лишь господь бог.
Он открыл господский флигель, растопил печь, тщательно, с мылом, точно так же, как делали это господа, вымыл руки, с некоторым трепетом сел за господский стол и положил перед собой толстую, недоступную для простого народа господскую Библию — одну из тех, что стояли на бесчисленных полках. Набрал в грудь побольше воздуха, зажмурился и… раскрыл где-то в середине. Долго не решался посмотреть, а потом осторожно приоткрыл один глаз и обомлел.
Со страницы на него смотрел человек без кожи.
Себастьян однажды уже видел, как марокканцы снимали кожу с попавшего в плен республиканца, но то, что господь предвидел эту человеческую страсть и заставил своих пророков отобразить ее в одной из своих библий, для него было новостью.
Он перевернул еще одну страницу, и еще одну, и еще… И отовсюду на него смотрели человеческие кости и человеческие внутренности, разрезанные пополам глаза и распиленные вдоль и поперек черепа.
Себастьян поежился. Кое-что из этого он бы сумел, как тогда… с полицейским, но далеко не все… далеко…