Садовник
Шрифт:
Осенью 1938 года Себастьяну исполнилось восемнадцать. Числа по-прежнему не имели для него значения, но вот свою взрослость, зрелость он уже ощущал. За два года войны он уже несколько раз переходил с одной стороны на другую и каждый раз с удовлетворением убеждался в том, что господь не с теми и не с другими; господь — с ним. Но конец света затягивался.
Теперь Себастьян уже не ждал его, как прежде, со дня на день. Он понимал, чтобы вырастить цветок, требуется время, и если бог однажды установил такие правила, он не станет нарушать их ради своей секундной прихоти. А значит,
Иногда от этой затянувшейся вселенской агонии ему становилось невмоготу, и тогда Себастьян брал свою отточенную до состояния бритвы, уже четвертую по счету лопату и помогал господу поскорее покончить с этим. А потом ходил по задымленным полям с горстью зерна в кармане, набивал мертвые оскаленные рты землей и сажал в каждый всего одно маленькое семечко. Но, боже! Как же их еще было много!
Он побывал в Барселоне и Валенсии, Картахене и Гранаде, Малаге, Севилье и Кордове. Он прошел в осажденный Мадрид и около двадцати дней помогал республиканцам строить укрепления, чтобы иметь возможность полюбоваться столичным Ботаническим садом. И везде собирал семена.
Поначалу он делал это на всякий случай, просто чтобы не остаться без посадочного материала, если господь приберет слишком уж многих. Но коллекция ширилась, в ней появились семена достаточно редких, найденных в заброшенных оранжереях тропических растений, и вскоре Себастьян ощущал себя весьма состоятельным человеком и даже неожиданно обнаружил в себе столь необычное качество, как скаредность.
Он мог часами перебирать уложенные в заплечном мешке сокровища, любуясь легкими, как пух, и мелкими, как пыль, семенами экзотических колючих лиан, которые он обнаружил в оранжерее картахенского фабриканта, или крупными, похожими на бобы семенами тропического цветка, найденного в сгоревшем учебном корпусе Мадридского университета. Он знал содержимое каждого из десятков почти неотличимых на вид полотняных мешочков и прекрасно помнил, где, что и при каких обстоятельствах добыл.
Он стал специально запасаться пшеницей и овсом, чтобы не тратить с таким трудом собранные семена на безвестных покойников, выросших, как трава, живших трава-травой, да и скошенных, как трава. И когда его заплечный мешок стал весить порядка сорока килограммов и передвигаться по стране стало довольно сложно, бог в очередной раз помог ему.
На этот раз в районе Гвадалахары его подобрали военные медики небольшого полевого госпиталя — помогать санитарам выносить помои да хоронить умерших от ран. Затем войска, а вслед за ними и госпиталь, продвинулись к Сарагосе, а спустя каких-то пару недель Себастьян в очередной раз поменял хозяина и почти официально занял в полку майора Дельгадо должность главного могильщика.
А еще через месяц усиленный марокканским батальоном полк встал напротив занятого республиканцами родного города Себастьяна, и садовник испытал невероятное облегчение. Он знал: пройдет совсем немного времени, и он вернется туда, где сможет спокойно и вдумчиво завершить сад и сделать последнее, самое главное дело — приготовить маленький кусочек Эдема и для себя.
Когда остатки двух республиканских батальонов заняли оборону у моста, Мигель первым делом сходил к командиру и спросил, что тому надо. Весь
Понятно, что черный от солнца и усталости, обутый в драные веревочные альпаргаты и одетый в когда-то синее, а теперь просто выцветшее «моно» с поломанной застежкой-молнией на животе командир запросил обуви, продуктов и медикаментов, и понятно, что Мигель начал торговаться, — город уже давно жил на голодном пайке.
— Ты лучше не жадничай, — устало улыбнулся республиканец. — Знаешь, кто на том берегу стоит? Моро! Если мы отойдем, вы тут все под кроватями прятаться будете. Вот только не знаю, поможет ли…
Мигель похолодел. Именно так, «моро», в Испанском Иностранном легионе всегда называли марокканцев.
— И сколько их? — охнул он.
— Почти батальон. Вчера с ними стычка была, так на раненых ребят смотреть страшно — как лопатами порубали.
Мигель остолбенел: «Господи! Опять!»
— Лопатами?!
— Да я и не знаю чем… — потер черными от въевшейся грязи руками красные от недосыпа глаза командир. — В общем-то, я с «моро» давно уже имею дело, но эти… вообще какие-то дикие. Мы своих ребят после боя подобрали, так представь себе, у всех до единого рты землей забиты, и каждому в рот пшеничное зерно посажено! Вот зачем им это?
— Зерна во рту? — холодея переспросил Мигель. Он сразу же вспомнил капитана Гарсиа.
— А что такое? — заподозрил неладное командир.
— Показать можете? — спросил Мигель.
— Зачем? И вообще, друг, ты продукты даешь или мне бойцов посылать?
— Мешок бобов, — автоматически выдал Мигель. — Больше не проси.
— На два батальона — и мешок бобов? — нахмурился командир.
— У меня дети мучную баланду хлебают! — вспыхнул Мигель, тут же пожалел о своей несдержанности и сбавил тон: — Извини, друг, я правда больше не могу, — через меня уже четыре раза войска проходили…
Командир прикусил губу. Он понимал, что это такое.
— Ладно, давай свои бобы. Только объясни, что тебе до этих марокканцев?
— Это не марокканцы, — покачал головой Мигель. — Если я не ошибся, это намного хуже…
Мигель осмотрел убитых и мгновенно вспомнил точно такие же рубленые раны, которые он видел на двенадцати убитых и закопанных под оливами анархистах. Только теперь убийца наносил удары гораздо точнее и мощней.
Некоторое время он размышлял, а потом тронул замершего рядом командира за рукав.
— Выжившие есть? Ну… те, кто видел, как это делают?
— Нет, — мотнул головой командир. — Все — наповал.
— А пленные? Ну… с той стороны…
— Есть один, — пожал плечами тот.
— Покажи.
Командир недовольно крякнул, попытался изобразить недоверие, но это вышло неубедительно. Мигель уже видел, что командир к нему, в общем, относится неплохо. Наверное, из-за мешка бобов.
— Ладно, пошли.
Они вышли из блиндажа и, пригибаясь, чтобы не попасть под выстрел с той стороны реки, быстро пробежали в самый конец длинной цепи укреплений. Нырнули куда-то вниз, и Мигель не сразу, но разглядел сидящего у стены меж двух конвоиров марокканца-кабила, правда, уже без фески и почти обязательного белого кисейного шарфа.