Сад Финци-Контини

Бассани Джорджо

Ради Бога, Феррара вовсе не каторга, как можно подумать, слушая нас двоих. Конечно, если посмотреть со стороны промышленной зоны, то город, окруженный старой стеной, может показаться тюрьмой, особенно в плохую погоду. Но вокруг Феррары простираются плодородные поля, деревни, где кипит жизнь. А к востоку, всего-то километрах в сорока, шумит море, обрушиваясь на безлюдные пляжи, вдоль которых тянутся рощи падубов и пиний, а море всегда — сосредоточие жизни. Да и сам город, если хорошенько присмотреться к нему изнутри, как сделал он, если внимательно непредвзято приглядеться к нему, может открыть такие сокровища преданности, ума и доброты, которые только глухие и слепые или совсем очерствевшие не могут заметить и оценить.

V

Сначала Альберто часто говорил о своем скором отъезде в Милан. Потом, мало-помалу, он перестал об этом упоминать, его дипломная работа превратилась в почти

запретную тему и для меня, и для Малнате. Поэтому мы не говорили о ней прямо, а кружили осторожно вокруг да около. Раз он не говорил о ней сам, то, ясное дело, не хотел, чтобы и мы о ней говорили.

Как я уже сказал, он редко вмешивался в наши разговоры и никогда не говорил ничего существенного. Он, несомненно, был на стороне Малнате. Однако он поддерживал его пассивно, никогда не проявляя инициативы. Он не сводил с друга глаз, ликовал, если он побеждал в споре, и, напротив, казался обеспокоенным, если верх одерживал я. А в основном он молчал, ограничивался время от времени каким-нибудь восклицанием, смешком, неопределенным высказыванием:

— А вот это замечательно! И все же с определенной точки зрения… Минуточку! Давайте обсудим спокойно…

Казалось, что он даже чисто физически хочет спрятаться, исчезнуть, раствориться в тени. Мы с Малнате обычно сидели друг напротив друга: один на диване, другой — на одном из двух кресел, между нами стоял столик, на нас падал свет лампы. Мы практически не вставали, разве только чтобы зайти в маленькую ванную рядом со спальней или посмотреть, что делается за широким окном, выходящим в сад. Альберто же предпочитал сидеть в глубине комнаты, позади письменного и чертежного столов, которые словно защищали его. Но чаще он беззвучно двигался по комнате на цыпочках, прижав локти к бокам. Он менял одну за другой пластинки и всегда внимательно следил за тем, чтобы звук не перекрывал наши голоса, следил за пепельницами и, когда они наполнялись, мыл их в ванной; он вполголоса спрашивал, не хотим ли мы еще чаю; ставил на место какие-то предметы. У него был озабоченный и скромный вид хозяина дома, которого беспокоит только одно: чтобы высокий интеллект его гостей мог проявить себя наилучшим образом, чтобы им было обеспечено для этого все необходимое.

И все же, я в этом уверен, именно от него исходила та атмосфера подавленности, на которую я обратил внимание, как только первый раз вошел в комнату. Это он создавал ее своей педантичностью, своими настойчивыми и назойливыми заботами. Когда, например, в паузах нашего разговора он начинал подробно описывать, ну, например, достоинства кресла, в котором я сидел, говоря, что его спинка специально «разработана» для того, чтобы обеспечить позвоночнику самое правильное и удобное с анатомической точки зрения положение; или когда, предлагая мне кисет с трубочным табаком, он напоминал о смесях и добавках, которые, по его мнению, были необходимы, чтобы наши «Данхилл» и ГБД доставляли нам наибольшее удовольствие (столько-то сладковатого табака, столько-то крепкого, столько-то табака «Мериленд»); или наконец, по причинам, известным только ему одному, а мне совершенно неясным, когда он, улыбаясь, объявлял о том, что один или другой динамик его радиолы в данный момент не работает. В каждом таком случае во мне росло нервное напряжение, поднимался глухой протест, который мне с трудом удавалось сдерживать и который грозил вот-вот прорваться наружу.

И вот однажды вечером я не сдержался. Конечно, воскликнул я, обращаясь к Малнате, он судит о нашем городе как дилетант, как турист, поэтому он так снисходителен, мягок, в этом ему можно только позавидовать. Но что скажет он, такой крупный специалист по сокровищам честности, ума и доброты, о том, что произошло со мной, со мной самим всего несколько дней назад?

Мне пришла в голову прекрасная идея, начал я свой рассказ, пойти с моими книгами и бумагами в читальный зал муниципальной библиотеки, на улице Шенце — в тот самый зал, куда я так часто захаживал в последние годы, где меня знали со школьных лет, потому что именно там я находил приют и убежище, когда очередной опрос по математике заставлял меня прогулять уроки. Это был мой второй дом, где все, особенно когда я поступил на филологический факультет, были особенно добры ко мне. Сам директор, доктор Баллола, относился ко мне как к коллеге и всякий раз, когда замечал меня в зале, подходил, садился рядом и рассказывал о том, как продвигается его изучение творчества Ариосто, материалы к биографии которого он бережно хранил в своем личном кабинете. Он говорил, что его исследование кардинальным образом опровергнет выводы Каталано. А простые служащие? Они относились ко мне с таким дружелюбием и доверием, что избавляли от необходимости самому заполнять формуляры на каждую книгу и даже позволяли мне курить в дни, когда посетителей было мало.

Итак, как я

уже сказал, в то утро мне пришла в голову идея пойти в библиотеку. Не успел я сесть за стол в читальном зале и достать из кожаной сумки все необходимое, как один из служащих, некий Поледрелли, полный человек лет шестидесяти, знаменитый любитель спагетти, не способный и двух слов связать, если говорил не на диалекте, подошел ко мне и велел немедленно убираться вон. Выставив вперед живот, распрямив плечи, преисполненный сознания собственной важности и от этого найдя все необходимые слова и выражения, этот замечательный Поледрелли официально поставил меня в известность о том, что господин директор лично распорядился на этот счет и что я должен немедленно встать, собрать свои вещи и уйти. В то утро читальный зал был отдан в распоряжение учеников средней школы. За этой сценой в гробовом молчании следило, по крайней мере, пятьдесят пар глаз и столько же пар ушей. Поэтому мне было еще неприятнее вставать, собирать со стола книги и бумаги складывать все в сумку и тащиться к стеклянной входной двери. Положим, этот несчастный Поледрелли просто выполнял приказ! Однако пусть Малнате будет осторожен, если ему случится с ним познакомиться (не исключено, что он тоже входит в кружок учительницы Тротти!), пусть он будет осторожен и не даст обмануть себя напускным благодушием этой плебейской рожи. В этой груди, широкой как шкаф, билось сердечко пигмея, он, конечно, воплощает народный дух, но уж преданным его не назовешь.

И вообще, горячился я, какое право имеет Малнате поучать меня, я ведь не Альберто, семья которого всегда держалась в стороне от общественной жизни. Я родился и вырос в семье, которая была слишком открытой, слишком готовой объединиться со всеми и во всем. Мой отец пошел добровольцем на войну, вступил в партию в 1919 году, сам я до недавнего времени принадлежал к молодежной фашистской организации. Мы всегда были самыми обычными людьми, самыми заурядными, поэтому мне кажется совершенно абсурдным какое-то особенное отношение к нам. Когда моего отца вызвали, чтобы объявить ему об исключении из партии, а затем автоматически изгнали его из Коммерческого клуба, у него было такое потерянное и печальное лицо, какого я у него никогда в жизни не видел. А мой брат Эрнесто, которого не приняли в университет и он должен был эмигрировать во Францию и поступить в университет в Гренобле? А моя сестра Фанни, которая в свои тринадцать лет вынуждена продолжать учебу не в гимназии, а в еврейской школе на улице Виньятальята? То, что их изолировали от их друзей, от одноклассников, — это что, тоже просто особенное отношение? Оставим это: одно из самых мерзких проявлений антисемитизма — это постоянное подчеркивание того, что евреи не такие, как все. А вот когда они полностью ассимилируются с окружающей средой, можно будет подчеркнуть как раз обратное — что они слишком похожи на других и ничем не отличаются от остальных людей.

Я позволил ярости овладеть мной, вышел за рамки спора, и Малнате, слушавший меня внимательно, не преминул заметить мне это. Он антисемит? Он впервые в жизни слышит подобные обвинения. Все еще возбужденный, я хотел было добавить жару, но именно в этот момент, промелькнув за спиной моего собеседника, как испуганная птица, Альберто сделал мне знак: «Пожалуйста, хватит, умоляю!» — говорил его взгляд. То, что он из-за спины ближайшего друга делал мне знак, как если бы между нами существовала какая-то тайна, поразило меня. Я сразу замолчал. И сразу же первые звуки квартета Бетховена в исполнении Бушей заполнили прокуренный воздух нашей комнаты и вытеснили мою победу.

В тот вечер, однако, случилось не только это. Часам к восьми полил такой дождь, что Альберто, коротко переговорив по телефону, по-моему, с матерью, предложил нам остаться ужинать.

Малнате с радостью согласился. Обычно он ужинал у «Джованни» один «как собака», он и поверить не мог, что проведет вечер в семье. Я тоже согласился, но попросил разрешения позвонить домой.

— Ну конечно! — воскликнул Альберто.

Я сел на то место, на котором обычно сидел он, за письменным столом, и набрал номер. Я ждал, глядя в окно, залитое дождем. В темноте деревья были едва видны. Там, далеко, за старым парком, непонятно где, блестел огонек.

Наконец ответил немного расстроенный голос моего отца.

— А, это ты? сказал он. — А мы уже начинали беспокоиться. Ты откуда звонишь?

— Я не буду ужинать дома, — ответил я.

— В такой дождь?

— Вот именно.

— Ты еще у Финци-Контини?

— Да.

— Когда бы ты ни вернулся, прошу тебя, зайди ко мне на минутку. Ты же знаешь, я все равно не усну…

Я положил трубку и поднял глаза. Альберто смотрел на меня.

— Готово?

— Готово.

Мы втроем вышли в коридор, прошли по комнатам и комнаткам, спустились по лестнице, внизу которой нас ждал Перотти в белой куртке и белых перчатках. И мы прошли прямо в столовую.