Сад для бегонии
Шрифт:
И вновь мы не сговариваясь приближаемся. Почти синхронно. К окну. Вглядываемся через узкие полосочки жалюзи.
Благочестивая Марта. Уже в узко обтянутых светлых брючках и крохотном топе. Открывающем полоску ее загорелого тела. Положила свою голову на грудь этому атлету. И он все крепче и крепче прижимает ее к себе.
Локарев уже не мечиться. Уже не пытается оправдать. И как мне показалось – уже не любит.
– Как трогательно, – его единственная реакция на увиденную идиллию. – Они удивительно подходят дуг другу. И как я только раньше этого не
– Что ты будешь делать, Локарев? – вторя его тихому спокойному голосу, спрашиваю я.
– Что? – он недоуменно захлопал ресницами, словно удивляясь, как я не понимаю таких очевидных вещей. – Что я буду делать? Я его убью, девочка.
Фу! Этого еще не хватало. Локарев пребывал в каком-то полубреду. Во сне. Которое мне так хорошо было известно.
– Это глупо, Локарев. Выслушай меня. Я прошу тебя. У нас мало времени на объяснения. Но прошу тебя. Не делай этого. Ну и что из того, что ты его убьешь? Но сколько еще останется людей. Заинтересованных в твоей смерти? Ты что, тоже собираешься умереть? Но это же глупо!
– А зачем мне жить? Может быть, ты скажешь, зачем? И как?
– А как я живу, Локарев? И раньше… Я тоже думала – главное отомстить! А потом и самой можно отправиться на тот свет. Но теперь… Нет, я не собираюсь этого делать. Я собираюсь жить, Локарев. И очень долго. Я ничего дурного в жизни не сделала. И я имею право жить. И если я отомщу, то не ценой своей головы. Моя голова еще пригодиться в этой жизни. И я не собираюсь ее терять из-за какого-то подонка.
– Отомстить? Кому, девочка? Я что-то не понимаю кому ты собираешься мстить.
Я молча протянула ему стопку писем моей матери. Он недоуменно повертел его в своих руках. Так ничего и не понимая. Ему эти письма ничего не сказали.
– Это письма моей матери к твоему дружку. Она погибла из-за него. И мне не менее тяжелее твоего…
И вновь шаги по лестнице. Уверенные, размашистые шаги. Они приближаются к кабинету. Их звук все явственнее. Отчетливее. Нужно что-то решать. Впрочем, не так уж много вариантов для принятия решения. Я успеваю схватить тяжелую бронзовую пепельницу в виде кленового листа, которая стоит на столе. И мы с Локаревым прячемся в угол кабинета. За дверь. Мы не знаем. Что будем делать потом. Но мы знаем. Что нужно делать сейчас.
И когда открывается дверь. И хозяин. Беззаботно посвистывая и ничего не подозревая, переступает порог. Я со всей силы ударяю его пепельницей по голове. Он так ничего и не сообразив. Мгновенно теряет сознание. И медленно, с моей помощью, опускается вдоль стены. На пол.
Я перевожу дух. И опускаюсь на мягкий диван. Локарев так же машинально. Следует моему примеру и садится рядом. И неподвижным взглядом смотрит на обмякшее тело своего бывшего друга. И наконец, не выдержав, глухо всхлипывает. И опускает голову на мои колени. И его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.
Я глажу его спутанные темные волосы. Я молчу. Я понимаю. Что ему наконец-то нужно дать волю чувствам. Только так он сможет выйти из оцепенения. Смириться с действительностью. И воспринимать
Наконец он успокаивается. И поднимает на меня мокрое. Постаревшее лицо.
Я приношу мартини и шоколад. Разливаю по бокалам. Мы молча выпиваем. Локарев вздыхает. И вытирает потный лоб носовым платком.
– Но я не понимаю. За что? – спрашивает он у меня.
Если бы я знала… Я пожимаю плечами.
– Но он же должен был тебе объяснить, когда нанимал? – Локарев кивает на лежащего без сознания Роберта.
– Ничего он мне не объяснял. Он просто настроил меня на убийство. А почему оно было ему выгодно – меня уже не волновало. Я была подавлена. Одержима местью.
И я вкратце рассказываю о нашем разговоре с Женей. О предсмертном письме, которое она писала якобы Локареву. О том, что я шла на убийство по существу даже толком не зная, кто мой враг.
– Я тогда плохо соображала. Все виделось как в тумане. Сознание было практически отключено.
Локарев кивнул. Он уже меня понимал.
– Но если тебя хотели убить, значит было за что. И только ты можешь дать ответ на этот вопрос.
Он задумался. Встал. Прошелся взад-вперед по кабинету, прикуривая на ходу.
– Ты не задумывалась, девочка, что любое убийство бывает кому-нибудь выгодно. Вообще убийство. У каждого есть враги. И теперь я понимаю. Что о них мы частенько не подозреваем. И невидимые враги – самые опасные.
– Врагов нет только у того, кто вообще ни с кем не общается.
– Да, типа монахов. Но трудно стать монахом при моем образе жизни. И поэтому… Вот, Роб, к примеру, как оказалось, наверное, просто хотел занять мое место. И в личной жизни, и в фирме. Это так просто.
– Не так уж и просто, Локарев. Если бы в твоем убийстве был заинтересован только твой дружок с Мартой, тогда понятно. Но Роберт сказал, что и в милиции… Его дядя был полковник, говоришь…
Локарев утвердительно кивнул.
– Да, все это гораздо глубже. Особенно, если речь идет об огромных деньгах и об огромной власти. Я, видно, оказался помехой к этим деньгам и этой власти. Знаешь, девочка. Трудно зарабатывать деньги честно. Но я тебе. Положа руку на сердце, скажу. Я зарабатывал не такие уж большие деньги, по сравнению с другими. И зарабатывал их почти честно. Почему? Я скажу тебе откровенно. Не знаю, но ты единственный человек. Перед которым мне не стыдно быть таким, какой я есть. Так вот. Я предпочитал спокойно спать по ночам. Чем дрожать каждую ночь, что тебя повяжут. И, возможно, если бы я был посмелее, я бы согласился на некоторые проекты Роберта. Которые он мне ненавязчиво предлагал. Но меня даже не привлек запах огромных денег. Да, девочка, из боязни. Я думал, что так сумею себя спасти. Но вышло совсем наоборот. Я стал большой помехой для других. И к деньгам, и к власти. К тому же знал о не совсем чистых проектах Роберта. И как оказалось. Я стал просто опасен. Труса в смокинге и бабочке стали, как не парадоксально, бояться.