Сад для бегонии
Шрифт:
Вот это да! Оказывается. У этого новоявленного дельца и денди было трудное детство. Мое детство было совсем иным. И тем не менее я пришла к рваным джинсам. Безденежью. И преступлению. И кто так нелепо перетасовывает карты? Или все же в такой перетасовке есть смысл?
Мы выскочили из машины, сразу же попав под проливной дождь. И пробираясь сквозь дорожную грязь. Промокшие, продрогшие, с тяжеленной сумкой, забитой бутылками и пакетами. И огромным букетом роз. Ввалились в дом моего друга Ромки.
В доме пахло сыростью и жареной яичницей,
– Боже, какие гости пожаловали… – растерянно пробормотал он.
В комнате стоял полумрак из-за пасмурной, дождливой погоды. И я поначалу не разглядела Ромку. И приблизилась к нему. И только тогда заметила. Как он изменился.
Я часто думала. Что трудности изменяют человека в лучшую сторону. Закаляют его физически и моральной. Потому что легкая безбедная жизнь в основном приносит человеку толстый живот, обвисшие щеки, двойной подбородок и ленивый, безразличный взгляд.
Ромка изменился в лучшую сторону. И пришла моя очередь удивляться. Коротко обстрижные волосы открывали его большой лоб. Веснушки стали ярче, что не портило заостренное лицо, а придавало ему обаяние. Ромка даже стал выше ростом. А в зеленых прищуренных глазах застыл мягкий задумчивый свет.
– Ты так изменился, Ромка, – я улыбнулась.
– А ты не меняешься, королева. Ты все такая же красавица. И красивее стать уже невозможно. Ты – идеал красоты.
– Ромка…
Мы крепко обнялись.
Локарев мялся у входа, держа в руках сумку и охапку роз.
– Я думал, ты попала в беду, королева. А ты, оказывается, что-то празднуешь? – Ромка кивнул на Локарева.
– Познакомься, Ромка. Это мой новый друг. Костя… Кстати, ты угадал. Мы попали в беду. И это всего-навсего пир во время чумы.
Наконец Локарев освободился от своей ноши. И они с Ромкой крепко пожали друг другу руки. Великий певец и миллионер Локарев. И безродный мальчишка, почти уголовник Ромка.
– Вы извините за беспорядок, – Ромка обвел глазами свою простенькую квартиру.
Видно, ему стало неловко. И не столько перед своей королевой. Которую он хорошо изучил. И которая плевала на всякие беспорядки. Сколько перед Локаревым. В котором несмотря на довольно помятый. Небритый вид. Все равно проскальзывал блеск.
Ромкин дом действительно не отличался ни порядком. Ни удобствами. Ни изысками. Печка. Круглый стол на кривых ножках. Перекошенный диван с тремя подушками. На стенах – заключенные в одну большую рамку фотографии. В углу – потрепанная гитара.
Типичный сельский дом. С запахом пригоревшей яичницы.
Я повела носом.
– Какая вкуснотища! Ты знаешь, Ромка, мне у тебя безумно нравится! – я бухнулась на диван. И он скрипнул. – Пожалуй, если ты не прогонишь, мы здесь прекрасно проведем время.
– Неужели все настолько серьезно? – нахмурился Ромка. – Ты же знаешь, Бегония. Я не поверю что ты со своим парнем хочешь здесь отдохнуть от забот праведных. Это далеко
– А по утрам можно купить у соседки – старушки парное молоко. А днем можно прогуляться по лесу. И объедаться сочной земляникой. А по ночам на крыльце, задрав голову, любоваться звездами… – продолжила я за Ромку. – Ты знаешь, Ромка, после того места где мы побывали. И где было так же красиво, как на кладбище. Твой дом нам кажется не просто райским уголком. Мертвая красота – это не красота, Ромка. В мертвой красоте всегда чувствуется приближение беды.
– Спасибо, Бегония. Ты всегда понимала меня лучше всех. И хотя я не могу подарить тебе великолепный букет, как этот, – Ромка кивнул на трехлитровую банку, в которую Локарев успел поставить розы. – Но и у меня есть для тебя небольшой подарок. И он очень живой.
– Неужели бегонии? – расхохоталась я. – Ты не исправим, Ромка.
Ромка притворно вздохнул.
– К сожалению. Меня-таки умудрились исправить. А эта бегония осталась еще с тех прелестных времен. Когда я тебе их таскал немерено. Помнишь? А эту не успел притащить… Но самое любопытное – что она не погибла. Хотя ее никто не поливал. Вот видишь, Королева! Я тебе не лгал. Можно выжить не только на расщелинах скал. Скажи, ты уже выжила, Королева?
– Выжила, Ромка. И теперь вообще не собираюсь умирать. Никогда.
Ромка мне подмигнул и скрылся в соседней комнате. А я, незаметно из-за плеча, посмотрела на Локарева. Он сидел на табурете, низко склонив голову. Он чувствовал себя лишним.
Ромка скоро вернулся с глиняным, потресканным в некоторых местах горшком, в котором пышно цвела бегония.
Это была самая красивая бегония из всех, которые мне когда-то таскал Ромка. Но мое сердце невольно сжалось. И нехорошее предчувствие подкралось к моему сердцу. Бегония была ярко желтой.
– Красиво, правда? – Ромка вытянул перед собой руки с цветком. Гордо встряхнул головой и протянул его мне.
– Нет, – тихо прошептала я. – Не надо, Ромка, пожалуйста, не надо.
Я растерянно качала головой.
– Эта бегония должна была умереть. Это ошибка…
Ромка беспомощно захлопал рыжими ресницами.
– Я не знал. Что ты так суеверна. Желтый цвет очень красивый. И плюй ты на эти суеверия. Ну, пожалуйста, ты же настоящая королева…
Да, я суеверна. Я не забуду этот март. Я никогда его не забуду. Мне скоро должно исполниться тринадцать. И я жду отца. Чтобы наконец справить день рождения. Но еще утро. Еще так долго до вечера. И я примеряю платье. И мама делает себе прическу. И раздается звонок в дверь. И кудрявый злотоволосый мальчишка, похожий на ангелочка, на пороге с огромным букетом желтых тюльпанов. И в букете маленькая записка.