Сад для бегонии
Шрифт:
Локарев улыбнулся моему экспрессивному монологу. Его улыбка была теплой и дружественной. Он даже на секунду забыл о своей трагедии.
– Он еще и пустослов, – завершил Локарев характеристику своему дружку. И тут же нахмурился. – Пожалуй, он этим и взял Марту. Она очень чистая. Наивная. Она поверила. Что он знает Канта. В отличие от меня. И предается глубоким размышлениям в кабинете. В отличие от меня. У меня же нет такого кабинета.
– И слава Богу, – выдохнула я. – Гораздо лучше предаваться размышлениям на природе. Она многое может
– Я прощу Марту, – вздохнул Локарев. – Я убежден, что она заблуждается. Я открою ей глаза на этого проходимца, лицемера. Который делал вид, что он мой лучший друг. А сам… За моей спиной…
На его глазах вновь появились слезы. И я вновь не знала, чем его успокоить. И как можно бодрее сказала.
– А не раскрутить ли нам твоего закадычного дружка на бутылочку хорошенького мартини? Думаю, у него должно это водиться. Философским размышлениям под глубокомысленное изучение Канта предаются, как правило, под бокал хорошего винца. Разве не так? Без бутылки с Кантом не разберешься.
И я подмигнула Локареву. И он вновь оживился.
– А почему бы и нет? Открой нижний ящик вот этого секретера. Там, думаю, еще найдешь и шоколад, и пиво, и сушеных кальмаров…
Я не заставила себя долго ждать. И сунула нос в нижний ящик. Став живо вытаскивать оттуда всякие вкусности. И невзначай покосилась на аккуратно сложенную стопочку писем. Не от благочестивой ли Марты? Стоп. Стоп, Александра.
Мое сердце бешено заколотилось. Казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Мои руки похолодели. И я не могла унять дрожь, прикасаясь к конвертам. На которых сразу же узнала почерк.
Нет, это не Марта. Это только не Марта. Я не могла не узнать этот почерк. Красивый и почти детский. Я всегда старалась ему подражать. И у меня ничего не получалось. Мои буквы выходили корявыми и смешными. Так красиво умела писать только моя мама. Мама… Пришла моя очередь плакать. Я по-прежнему сидела на корточках. Скрючившись. Сжимая в ладонях охапку схваченных резинкой писем.
– Ну же, девочка, – торопил меня Локарев. – Ты что, кроме шоколада нашла коробку бриллиантов. Сомневаюсь, чтобы Роб был так небрежен. Он-то знает цену вещам. А особенно знает место для них.
И все-таки он небрежен. Вот они, письма. Он не нашел им подходящего места. Он их не сжег и не уничтожил. Он не нашел им подходящего места. Я встрепенулась. И не поворачиваясь, глухо спросила.
– Как ты сказал, зовут твоего дружка?
– Роберт. Дурацкое имя, правда. По-моему он его выдумал. Чтобы соответствовать своему снобистскому имиджу. Я подозреваю, что его зовут проще…
Да. На конверте написано четко и ясно: «Роберту». На свете не так уж много Робертов. Это несомненно дружок Локарева. Мне нужно сейчас же расспросить его об этом. Только не надо плакать. Нужно взять себя в руки. Я уже у цели. Мне тоже есть о чем поговорить с этим подонком.
И я вытерла слезы. И медленно, тяжело поднялась. Мне нужно спросить… Но я не успела.
– Девочка, это они, – зашептал
Я так же медленно, тяжело приблизилась к окну.
– Боже! Как она красива, моя Марта…
Она действительно была красива. Локарев не преувеличивал. Загорелое стройное тело в открытом ажурном купальнике. Черные волосы падают на узкие плечи. Длинные босые ноги легко ступают по песчаной дорожке.
И он. Мускулистый атлет. Высокий. Светловолосый. С ясными голубыми глазами. Бережно обнимает ее за тонкую талию и целует на ходу в губы.
И вновь сжатые кулаки Локарева. И вновь шепот переходящий в истерический крик. Как в бреду.
– Она не может так поступить… Она же любит меня… Это ошибка… Боже, как она красива… Моя Марта.
Она смеется ямочками на румяных щеках. И бросается в объятия атлету. И сама страстно целует его в губы.
Она очень даже может так поступать. И Локарев это уже понимает. Ошибки быть не может. И он поворачивается, чтобы бежать к двери. И я до боли сжимаю его руку.
– Не ходи туда Локарев. Не надо…
– Отстань от меня! Слышишь! Отстань! Я верну ее! Обязательно верну! Любой ценой!
Он отталкивает меня. Но я удерживаюсь на ногах. Он одним прыжком оказывается возле двери кабинета. И мои слова. Удивительно спокойные, удивительно тихие. Заставляют его застыть на месте.
– Это он заказал твое убийство, Локарев. Он оказывается – твой друг…
Локарев по-прежнему неподвижно стоит возле двери. Он еще не понимает. Ему трудно осознать происходящее. Еще один удар по его благополучному миру. И в который слепо верил. И я надеялась, это этот удар не смертельный.
Из гостиной раздавался счастливый смех. Шаги по лестнице. Тихие слова.
Мы не сговариваясь прильнули к двери. Звук шагов уже не слышен. Но слова стали громче. Отчетливее. Видимо, счастливая парочка остановилась на лестнице.
– Боже, как здорово, – глубоко вздохнула умиленная после купания Марта. – Но когда же наконец все это закончится! Когда, наконец, милый, мы будем вместе.
Пауза. Видимо, растроганный нежными словами, милый ее поцеловал.
– Потерпи немного, Марта. Потерпи. Он никуда не денется. В любом случае. Он за помощью придет ко мне. Или к тебе.
– Или в милицию.
– Ну, это нам тоже на руку. Мой дядя сделает все, чтобы он больше не путался под ногами. А теперь тебе лучше уйти, дорогая. Он в любую минуту может появиться. Да и тебе лучше ждать его дома. Ведь круизы тоже когда-нибудь заканчиваются.
Пауза. Наверняка нежное расставание. Горячие поцелуи.
Я бросила незаметный взгляд на Локарева. Удивительное спокойствие. Даже кулаки уже не сжимает. Только по-прежнему бледное лицо. Наступил предел. Когда уже нет сил ни высказываться, ни драться, ни кричать. Предел критической ситуации. Когда четко и трезво принимается за работу мозг.