Сад чародея

Чат Геза

Неприятные явления в сердце и слабость ощущаю все реже. Причина их отчасти курение, отчасти — мелкие недомогания. (Не дай мне Бог пережить еще раз те ужасные ощущения, которые были в декабре и январе, и, особенно, в ноябре).

В полдень — следующий укол. Тут уже чистый пантопон 0,08 или 0,10 грамм. Иногда всего 0,06! Не то, чтобы горело, так, для оживления аппетита. Потому как я бы и до половины второго вытерпел отлично, но, в таком случае, за обедом я буду излишне привередлив и неприятен. Так я еще полчаса читаю, рисую или напеваю у себя в кабинете, выкуриваю одну сигарету, которая в такой момент особенно приятна, и жду Ольгу. Она всегда приходит за пять-шесть минут до половины второго, и мы сразу отправляемся на обед. В столовой оба едим как следует, с аппетитом; в завершение трапезы — черный кофе и сигарета. […] Дома с удобством располагаюсь на канапе и погружаюсь в газеты. Ольга сидит на корточках у печки и корпит над романом Толстого «Война и мир» [!]. Уже два месяца. Когда закончит читать роман — тайна будущего (сия велика есть), проще сказать, когда курица яйцо снесет. Думаю, к заключению мира закончит. Это наилучшим образом подойдет к названию и сути романа.

[…] После ужина мы оба курим. Я — хорошую гаванскую сигару («Изабеллу Флор», «Викторию де Колон», или «Бокетру», иногда «Особую»), а Ольга — легкую папироску, «Султан Флор», которую я

ей скручиваю. Снова немного читаем, затем садимся за шахматы. Играем медленно, осторожно, ведь каждый любой ценой хочет выиграть. Ольга напрягает все силы и всегда находит лучший ход. Щеки у нее разгораются, только когда она, после долгих раздумий, бьет себя своей же фигурой, или ошибочно берет мою фигуру, делая ход с моей стороны, после чего я обычно смеюсь над ней. В такие моменты она сильно злится — боится, что я считаю ее глупышкой. Партия регулярно переходит в эндшпиль, потому как я при выигрышной позиции сохраняю какую-нибудь из тяжелых фигур, а если теряю ее, то стараюсь вернуть себе выигрыш. Стараюсь устроить так, чтобы выиграла Ольга, или заканчиваю партию вничью. […]

11 апреля. Воскресенье. Лукавая природа беспрестанно хочет склонить человека к мыслям о секс[уальных] к[омплексах]: но это надо преодолеть. Человек должен думать, что свобода, если он стремится ее достичь, может обеспечить его всем, чего он только пожелает, и ничего, при этом, не заберет. Потери случаются лишь тогда, когда человек не в состоянии логически управлять своими мыслями и становится игрушкой самых разнообразных ошибочных представлений. Королевство разума — прекраснейшая из империй; разум с легкостью переносит гнет злой воли или недоброжелательности. Его невозможно поставить под ярмо — он выше всего. Даже если уступает — как принято говорить, уступает умнейший! — то и тогда берет верх и пользуется своими королевскими правами.

Какой будет жизнь после войны? Будапешт! Прекрасный, полный жизни и надежд. Уверен, в новой квартире мне удастся окончательно избавиться от зависимости после 8-10 месяцев систематической работы и правильного распорядка. После чего я вернусь к сочинению музыки и написанию пьес. Если повезет. Может случиться, что ничего не выйдет.

13 апреля. Вторник. Читаю гениальную книгу Яси «Формирование национальных государств и национальный вопрос». Эта книга и труд Нормана Энджелла [18] открыли мне совершенно новые вещи. Теперь я понимаю венгерскую историю, экономическую жизнь и мировую политику. До сих пор эти сферы представлялись мне набором неясных картинок. Теперь я все вижу отчетливо. Как я далеко ушел от прошлогоднего июля, когда напрасно ломал голову над вопросом бельгийского нейтралитета.

18

Норман Энджел (1872–1967) — английский журналист, писатель, политический и общественный деятель. Чат, скорее всего, имеет в виду его книгу «Европейская иллюзия» (1909), в которой говорится экономических причинах предстоящей войны.

4 мая. Подняли рано. В половине восьмого я уже был на главном холме, где майор принял меня в свойственной ему подлой манере. Где дозорные и книга, по которой я должен читать лекцию о перевязке ран? Ответил ему, что никакого приказа не получил, только велели прибыть на место, во-вторых, если дозорные оставили свой пост, это недочет того, кто не распорядился надлежащим образом, в-третьих, лекцию о перевязке я проведу безо всяких книг, потому что и так в этом прекрасно разбираюсь. Таким образом, я блестяще отшил любителя попридираться, который пытается исправлять свои же ошибки за чужой счет. Вообще, эти учения кажутся мне довольно идиотическими и беспомощно спланированными. Ни мысли, ни ловкости, ни ума, ничего, в чем чувствовался бы истинный дух войны. Ужасным мне видится то, что я не вижу ни одного майора или подполковника, который бы по-настоящему умел отдавать приказы и организовывать что бы то ни было. Вся их наука — как выискивать ошибки да ругать как следует за разгильдяйство. Но и это они делают только потому, что подсознательно чувствуют: так, как они распоряжаются и отдают приказы, — это нехорошо, неправильно. И вот они с отчаяньем бессилия бранят свои же ошибки и слабости.

[…]

Потом продолжаю читать «Одиссею». Для нее нужна солнечная погода и спокойное, светлое настроение. Стоит посмотреть на окружающих меня рядовых, престарелых ополченцев и офицеров, пребывающих в растерянности, оттого, что им не сегодня-завтра отправляться на бойню, пропадает и настроение, и аппетит. Я злюсь на судьбу и на человеческую глупость, породившие эту войну. Определенно, и наше, и немецкое правительство вели себя умно и ничего не провоцировали. То есть у них хватило ума, чтобы спровоцировать войну теперь, когда у нас есть надежда на ничью, как явно показывают результаты последних событий. С каждым годом такая перспектива становилась бы все менее реальной. Значит, «надо сражаться в полную силу». Сомнений в этом нет. И все равно, чувствую: должна была произойти какая чудовищная несправедливость, чтобы на поле боя погнали такой хилый человеческий материал. Нате — пожалуйста! Конечно! Грех и беда в том, что у нас призвали 85–90 %, а в Австрии — всего 20–40 %. Это и есть грех, то, из-за чего эти батальоны являют собой столь бесконечно печальную и макабрическую картину. У многих серьезный бронхит, ноги стерты, в мокроте кровь. Так все это долго продолжаться не может!!! Нельзя кастрировать целый народ. Если уже полмиллиона погибло, нельзя отдавать ради этой же цели еще полмиллиона наших людей. Лучше мир, любой. Или наоборот, любая победа при таких потерях — уже не победа, ею просто некому будет воспользоваться. […]

9 мая. Воскресенье. Во сне горячо спорил с неким военным врачом о том, можно ли считать морфинизм заболеванием. Он пытался доказать, что нет. Я же ссылался на первую часть служебной инструкции, где написано: «Тяжелое нервное заболевание». Морфинизм именно этим и является, тут и спорить нечего. Вопрос в том, м[орфинист] я или нет. В этом может убедиться любой, кто понаблюдает за мной в течение одного дня. Даже и это не обязательно. Достаточно посмотреть, как человек реагирует на инъекцию объемом 0,10-0,20 г. Сразу становится понятно, что объект исследования долгие годы живет с препаратом. В моем случае тому есть и отдельное подтверждение.

Дежё [19] намедни написал трогательное письмо о поездке к бабушке [20] . Решил для себя,

что заберу бабушку к себе и поставлю на ноги, насколько это будет возможно. Стоит ей перейти на чуть более подходящий образ жизни, и организм сразу отреагирует и практически возродится, столько у этой чудесной старой женщины жизненных сил. Радость для души и хорошее питание — с помощью этих двух средств наверняка удастся снова привести ее в нормальное состояние. Бог даст — а я в этом уверен, — бабушка проживет еще лет 6–8, а то и все 11 (до 100 лет). Если сам буду жив к тому времени, моя задача всеми силами этому способствовать. У ее детей уже недостает для этой цели ни знаний, ни доброты высшего порядка. Они лишены и того, и другого. Ольга, правда, всячески уходит от этой истории, но я все-таки думаю, что она будет любезна и искренне ласкова с бабушкой, если та к нам переедет, ведь жена моя, в сущности, женщина добрая, терпеливая и тактичная. У нее один недостаток — слишком вспыльчивая и не умеет сдерживать себя. Но как человек с чувствительным сердцем она не сможет отгородиться от доброты, благородства и глубочайшей любви, исходящей от чудесной старой женщины; бабушкина любовь, словно теплая лавина, окутывает всех внуков и особенно меня, старшего сына ее дочери, — и мою жену, и всех моих будущих детей. Какое разочарование для бедной старушки, если я не подарю ей правнука! Какая горечь и печаль. Еще одно преступление жестокой войны, которая чуть было совсем не обрекла меня на гибель, вынудив увеличить дозы морфина и пантопона, и, словно неуправляемый поток, уносила меня все дальше и дальше от надежды на выздоровление и возможность зачать ребенка. Теперь осталось лишь одно — верить в то, что Бог бесконечно милостив, ведь он, похоже, простер карающую длань над нашими противниками, — нас-то он уже заставил расплатиться за все прошлые и будущие грехи. Как было бы чудесно и великодушно с его стороны, если бы он допустил, чтобы наши враги были совершенно уничтожены, а мы, исполнившись истинного смирения, дали бы им пример почитания божественных законов и, проявив христианское милосердие, свидетельствовали о милости, гуманности и истинной вере.

19

Дежё Костолани.

20

Антония Клаузер (1825–1916) бабушка Гезы Чата по матери.

20 июля. Ночной сон. Отец с семьей живет в Сабадке, в доме П[иуковичей] [21] Много маленьких комнат, но та комната, в которую приезжаем мы с Ольгой, убрана на манер пештской гостиной. Мы раздеваемся в темноте и чувствуем себя обделенными. Я еще хочу

ться [22] , но не получается — устраиваюсь в позу, но до проникновения (животом на женщине) засыпаю. Это все еще сон. Утром следующего дня брожу по городу. Натыкаюсь на отца с женой. Обращаюсь к ним с просьбой поговорить. Они соглашаются, но крайне неохотно. Идут вперед, где-то в районе улицы Аньош поворачивают, и, когда я дохожу туда, уже их не вижу. Наконец, в одном из домов (рядом с мясной лавкой) передо мной в низкие ворота проходит виноградарь, и говорит, что отец с женой здесь, и я могу тут поговорить с ними. Мне это крайне неприятно, но я все-таки проскальзываю сквозь увитую виноградом беседку, под сводами (унижение!) через ворота во двор, вымощенный камнем и длиной всего в два шага. Тут же появляется отец в сером халате в из темного проема дома, похожего на дверь в погреб, и ведет меня в сторону, по лестнице наверх. «Разве нельзя с тобой поговорить один на один?» — спрашиваю я. Он на это отвечает: «Пожалуйста, можешь говорить», — и вкладывает мне в руки два телефонных провода, один из которых трубка, а другой — микрофон, и с этим удаляется. Я же в последнюю минуту замечаю, что телефонный аппарат, который он занес в дом, рассчитан на четырех абонентов. То есть, они могут вдвоем слушать и разговаривать, я — только один. Ага, понятно. Они не хотят, чтобы их слова услышал кто-либо другой, кроме меня. Таким образом, хотя каждый их звук можно превратить в обвинение против них же самих, которое они не могли бы опровергнуть, все равно они делают так, чтобы то, что они говорят, нельзя было при помощи этого доказать. Но Дежё рядом со мной нет, чтобы помочь мне в аргументации, чтобы и он мог высказаться. За одно мгновение я понимаю весь ужас и греховность отцовской самоизоляции, которая порождает лишь новые и новые грехи, потом еще вспоминаю его движение — порыв уйти, когда он отдал мне телефон и поспешил обратно в дом (чтобы, не дай бог, не проговориться о чем-нибудь заранее!), и тут меня покидают силы, я выпускаю из рук проклятый телефон и начинаю громко плакать, рыдать — и своими причитаниями бужу Ольгу и себя.

21

Ул. Деак (ныне — Матко Буковича), 4.

22

Таким знаком — кружком с точкой внутри — Чат обозначал в своих дневниках коитус.

Анализ сна: Полагаю, отец довел игнорирование своих отцовских обязанностей до предела. Та подавленная боль, которую до сих пор сознательно не констатировал: «У тебя нет отца, с которым ты мог бы доверительно и с любовью поговорить!» Жизненная польза: осознать, то есть прояснить в сознании подавленное отношение к отцу.

15 сентября. Сон. Спали в пансионе, в одной кровати, с большими неудобствами. Из-за тесноты страдал диспнозом [23] . Снилось, что Ольгу хочет соблазнить офицер, тот, что намедни окликнул нас на улице (я тогда был одет в гражданское, и он испугался, что мы будем расспрашивать Бикая, как человека, направляющегося на фронт; на марше Бикай тащил мешок с хлебом). Офицер этот успел добиться от Ольги одного свидания, и теперь пришел черед мне отомстить за оскорбление. Я дрался с ним. Потом, вместо меня, с ним дрался Дезире. Боролись в полную силу. Периодически устраивали перерывы на отдых, как в поединке по правилам. В какой-то момент я возликовал, привиделось, будто Дезире сильно ударил офицера и прижал за плечи. Победа казалась мне справедливой. Но потом я заметил, что все обстоит наоборот, офицер (невысокий, но мускулистый немец 40–42 лет) прижал к полу Дезире. Тут я, естественным образом, понял, что схватка не окончена. Поединок продолжился. В перерывах лицо Дезире менялось. Он превратился в смуглого еврейского юношу с красивым носом, раздетого по пояс. Тяжело задышал, сел. Его поддерживали, он словно ждал, что принесут воды освежиться. Лицо его не выражало недовольства, но видно было, что в победу он не очень верит. Как это бывает у хороших спортсменов (которые натренированы скрывать разочарование от предстоящего поражения).

23

Одышкой.