Сад чародея
Шрифт:
Недавно в одном крупном провинциальном городе образовалось филармоническое общество. На первом концерте в театре, естественно, присутствовали все официальные лица. Большая их часть до этого ни разу не слышала настоящий оркестр и настоящую симфоническую музыку. Этот оркестр из сорока исполнителей под строгим руководством выдающегося дирижера предложил действительно достойную интерпретацию произведений Шуберта, Моцарта, Грига. Эта музыка оказала воздействие на существа, ведущие совершенно бессмысленную жизнь, на молодых гуляк, на легкомысленных, невежественных девиц, любительниц цыганщины. Она и должна была на них глубоко подействовать: они долго говорили об этой музыке, искали определения, хотели выразить воздействие. Факт, что музыка настолько «влияет» и совершенно определенно вызывает вибрации, не говоря уже о том, как велика амплитуда этих вибраций. Это объясняет, что художественное воспитание в среде венгерского среднего класса, если чем и представлено, так это обучением музыке.
А ведь у великого композитора было относительно немного непосредственных причин для сетований. Среди аристократов музыкальное образование тогда находилось на высоком уровне. Герцоги и графини все до одного умели играть на музыкальных инструментах — на рояле, на скрипке, на альте или на виолончели. У них было время учиться музыке, а если недоставало желания, принудительная сила моды, в конечном итоге, давала им в руки способ наполнить жизнь хоть каким-то содержанием, и, возможно, они могли и почувствовать правоту слов Бетховена, который, как мы видим, ставил музыку очень высоко. В таких кругах камерная музыка — струнные квартеты, фортепианные трио — развивалась и могла развиться в то, что мы наблюдаем у Моцарта, Гайдна, Бетховена. Сегодня же культурная жизнь помещает современного человека в незаслуженно — если можно так выразиться — удобную среду. В больших городах он может за небольшие деньги приобрести хорошую музыку, оркестровую музыку, волнующую музыку. Такую, которой могут наслаждаться даже те, кто не умеет играть на инструментах и обладает средним музыкальным чутьем. Эта музыка создана не для домашнего использования — речь о произведениях Вагнера, Пуччини, Венсана д’Энди, Дебюсси — она практически неотделима от оркестра и сцен. Тому, кто «попробовал» такой музыки, угрожает опасность потерять вкус к домашним концертам, после оркестрового блеска однообразный голос фортепьяно, его серый тембр будут казаться ему скучными. В маленьких городах, где такая музыка вообще недоступна, домашнему музицированию угрожает другая опасность. Мало кто умеет и учится играть на инструментах; а те, кто умеет — импортируют в чистые провинциальные гостиные музыку столичных улиц. Бурную праздничность этой непотребной музыки дочь нотариуса и сын начальника станции интерпретируют одинаково неверно — по сути дела, дома исполняют, в основном, такие бравурные пьесы, мелодии из сборника «Сто одна венгерская песня» да репертуар цыганского скрипача Пали Раци.
На Западе уже давно прошли те счастливые времена, когда люди среднего или низкого музыкального уровня жили в окружении лучшей музыки — той же, что герцоги с графами. Поколение, для которого Бах писал «Хорошо темперированный клавир» и «Инвенции», вымерло. Современные же композиторы не пишут музыку для домашнего музицирования. Для исполнения их фортепианных трио, струнных квартетов и фортепианных пьес, даже песен, требуются высококлассные музыканты. Технические сложности слишком велики. Для поддержания новизны, силы воздействия пока не придумали другого способа, кроме усложнения всего и вся. Если взять для сравнения партитуру Вагнера и Моцарта, сразу ясно видно, как сложна на вид первая и проста вторая (я специально говорю «на вид», поскольку, по сути, дело обстоит совсем наоборот). Симфония Моцарта доставит нам удовольствие и в переложении для исполнения в четыре руки, но музыка Вагнера никак не поместится на клавиатуру рояля. И пока, как мы видим, все только усложняется. «Саломея» в фортепианном переложении, например, — неуправляемое, с трудом поддающееся анализу нагромождение звуков.
А ведь нужна и современная музыка для домашнего музицирования. Ведь рано или поздно сложатся такие экономические условия, которые позволят несчастным городским жителям обращаться к музыке лишь вечером, когда ее можно использовать уже только в качестве психического стимулятора, а если она не стимулирует сразу, то человек заснет. (Многие мои знакомые-любители оперы признавались, что их уже интересует только Вагнер и Пуччини, а Моцарта, Верди они слушают безо всякого интереса, скучая).
Надо быть осторожными, чтобы не оказаться заложниками собственного высокомерия. Поверим и признаем, что старым искусством можно и нужно наслаждаться лишь после того, как переваришь искусство современное. Только после Ибсена надо переходить к Эсхилу, и лишь тот по-настоящему может понять Баха, кто уже понял Вагнера, повосхищался им и уже немного в нем разочаровался. Но новая домашняя музыка нам все-таки нужна. И она будет. Тем самым, я выражаю убеждение в том, что, несмотря на всю видимую усложненность современной музыки, она будет упрощаться. Она станет проще технически, в своих выразительных средствах, по форме, но при этом не откажется от чудесных, заново открытых гармоний и остроты звучания. Потомки Дебюсси и Штрауса найдут способ выразить и обобщить свою индивидуальную поэтику, или,
Тогда мы сможем надеяться, что те аморальные и многократно усложненные отношения, в которых оказались с музыкой большая часть не умеющих играть, но любящих музыку столичных жителей, исполнится благонравия. С распространением привычки к домашнему музицированию мы вступим в тесную связь со славными творениями музыкального искусства, которые до сих пор молоды, полны жизни и ждут своего воскресения в гостиных разумных, здоровых, талантливых людей, под клавишами маленьких дешевых пианино и на простых скрипичных струнах.
Я пережил много разных музыкальных впечатлений, но самым прекрасным считаю то, когда в деревне после завтрака в беленой известью комнате я мог играть скрипичные сонаты Моцарта. При первом прослушивании «Саломея», «Мадам Баттерфляй» и «Тристан» производили более сильное впечатление, но эту историю я вспоминаю с большей теплотой, ведь за наслаждением здесь не следовала бледная тень разочарования.
Именно поэтому я должен верить в то, что домашняя музыка появится, и произойдет это скоро. Она нужна, чтобы заманить музыкального наркомана к роялю, заставить его научиться играть, и перенести музыкальную культуру на новый, жизнеспособный фундамент, на базу активного музицирования. Мир и тогда не обретет универсального понимания того, что музыка превосходит в своих откровениях мудрость и философию — ведь мы знаем то, чего не знал Бетховен: мир до сих пор не оценил тот простой факт, что музыка и есть высокое проявление мудрости и философии. Но она может и должна занять по праву полагающееся ей место в культурной жизни.
Бела Барток
Немецкие музыкальные энциклопедии рассуждают о сецессионистах от музыки. По их мнению, в музыке никогда еще сецессии не было. Исторически в изобразительных искусствах индивидуальный способ выражения становился школой письма, для этого художникам не надо было приобретать себе чистые очки современного художественного видения. Если следовать этой логике, лидеры сецессионизма — единственные современные художники, а эпигоны всех прочих стилей — подслеповатые подражатели.
В музыке же дела обстоят так: слушателя — даже если он не слишком разбирается в музыке — может заинтересовать только качественное искусство. То есть, действительно достойное творение отдельной личности. Качество конкретной инвенции установить не сложно. Таким образом, музыкант-сецессионист средних способностей имеет куда меньше шансов, нежели художник-сецессионист с аналогичной степенью талантливости. Композитор выражает себя не только посредством разработки темы и соединения различных мотивов, но и самим выбором темы. Композиторы прошлого были вынуждены ограничиваться лишь этим, поскольку строгое соблюдение композиционных правил было обязательным. После Вагнера музыкальное искусство оказалось в щекотливом положении. В обиход вошли новые средства выражения, а те, кто их использует, — далеко отошли от прошлого музыки. По крайней мере, на первый взгляд. Музыкальный критик Ганслик [9] настойчиво боролся против такого разрыва, и сегодня мы находимся в ситуации, когда максимум, с чем могут согласиться музыкальные абсолютисты, это то, что произведения композиторов с индивидуальным, ни на что непохожим языком могут считаться искусством, но не музыкой.
9
Эдуард Гаслик (Ханслик) (1825–1904) — австрийский музыкальный критик, теоретик музыкального формализма, выступал против музыки Листа, Вагнера и других композиторов своего времени.
Бела Барток принадлежит к тем, кто, если хотите, создает, скорее, искусство, нежели музыку. Подобное разграничение — лишь повод заявить, что такое искусство каждой своей частичкой вызывает у нас интерес. В музыке Белы Бартока, особенно в его оркестровых пьесах, пульсирует весь его необычный темперамент. Лихой, сангвинический венгерский нрав, в равной степени склонный и к насмешкам, и к заразительному смеху, и ко вспышкам гнева. В своей первой, обретшей известность работе — симфонии Кошшута — композитор высмеял гимн «Боже, храни императора», превратив его в кошачий концерт; издевался он, заметим, не над великолепной и благородной мелодией Гайдна, но над семейным гимном Габсбургов. Тот, кто осмеливается совершить подобное, — больше, чем абсолютный музыкант.
Есть у Бартока одно Скерцо для фортепиано с оркестром. Дерзкая, отчаянная, бешено радостная музыка. Четыре года тому назад пришлось снять ее с репертуара филармонического общества из-за исключительной технической сложности произведения. Скрипачи жаловались, что у них затекает правая рука, и после репетиций болят мышцы, исполнители на духовых — что у них не хватает легких, контрабасисты — что ломают мизинцы. Вот из-за этого и пришлось отменить исполнение Скерцо. Этот случай во многом предопределил судьбу Бартока-композитора и ничему его не научил. Сочинитель не начал писать более легкую для исполнения музыку и не отказался от своего «я».