Сад чародея
Шрифт:
На третий день пришла вдова с жалобами на туберкулезную интоксикацию. Я немедленно прописал ей калиум йодатум, от чего она как следует набрала вес. Состояние ее выправилось удивительным образом, и вдова покинула меня, рассыпаясь в благодарностях. Это был мой первый успех. То, что первая моя пациентка страдает как раз от того, что я хорошо умею лечить, я воспринял как доброе знамение.
[…] После ужина мы недолго бодрствовали. Одну-две партии в бильярд, и спать. В постели читали друг другу вслух Казанову, беседовали о девушках, об Ольге и Бланке, делились любовными историями, которые нам доводилось переживать с разными красотками. Спали плохо. Особенно досаждали мне сексуальные желания в дни, когда я не принимал пантопон. В такие дни в воображении с болезненной отчетливостью рисовались пасторальные картины недавнего прошлого. Я представлял себе Ольгу — как она в рубашке ходит по комнате у меня дома, как гнется ее стан, и плоть маленьких ножек просвечивает сквозь тонкий черный чулок.
Вскоре случилось так, что feau de mieux [12] я соблазнил гостиничную горничную — кажется, ее звали Тереза. Несколько раз засадил ей с кондомом, не без усилий, поскольку у девушки была достаточно узкая вагина. Девственности ее лишил санаторный врач Малер, 2 года тому назад. Сама по себе эта девушка 21 года с худым, бледным телом не была аппетитным кусочком, но в том,
12
За неимением лучшего (франц.).
Меня Тереза, естественно, тоже никоим образом не удовлетворяла, и я спешно решил поехать в Будапешт. Пациентов у меня было всего 3–4, постоянного лечения никто из них не получал, так что 12 июня в 7 утра я сел в поезд и в час дня, после длительного, утомительного и до полуобморока скучного путешествия, смог, наконец, обнять Ольгу. В свете черных закопченных светильников Восточного вокзала она сначала показалась мне неожиданно толстой, а ее силует резко очерченным. Но тем более сладкими показались мне потом ее губы. Всю дорогу — на улице, в экипаже — я обнимал и целовал ее самым нетерпеливым образом. Ольгины поцелуи ввели меня в настоящий экстаз. Боже, эти поцелуи. Как много они для меня значили. Сколько радости, страданий, возбуждения всех комплексов, звучавших одним диссонирующим аккордом: женитьба?.. существование?.. будущее?.. честь?.. карьера?.. любовь?.. отказаться от других женщин?..
Отказаться! Мне казалось, я с легкостью сумею отказаться от всех женщин, уготованных мне судьбой. В конце улицы Бара присели в небольшой ресторанчик перекусить. Ели жирный суп, жирную свинину, или что-то в этом роде. У меня совершенно не было аппетита, но я все равно хотел разделаться с едой, чтобы потом заниматься только любовью. Не отрываясь смотрел на Ольгу, целовал милое лицо, глаза, шею, мягкие, пахнущие чистотой руки, гладил ей спину, сильно затянутые в корсет бедра, лодыжки сквозь тонкую, ажурную юбку. Пока обедали, я сбегал в кафе напротив, чтобы позвонить консьержу у себя в доме, узнать, все ли в порядке? Накануне я принял 0,014 пантопона. Действие его уже совершенно прошло, так что слабый и не мучительный наркотический голод растворился в неистовом гармоничном сладострастном желании. Чейзер, консьерж, заверил меня, что постель перестелили и комнату проветрили. Все мои тревоги, что дела могут не пойти, оставили меня, и через 15 минут мы уже были дома. С чувством бурной радости и удовлетворения я приветствовал дорогую комнату, залитую солнечным светом. Мы оба разделись так быстро, как только могли. После я поместил в сладкую п…ночку вагинальный пессарий и спустя 5 минут, охваченный беспощадным сладострастием, я приподнял короткую батистовую рубашку и вторгся в пышные, черные заросли. Через каких-то полминуты мы достигли предела счастья […] Так мы валялись, теряя сознание от счастья, до половины шестого вечера, обнимаясь, целуясь, осыпая друг друга взаимными признаниями, пламя, тем временем, вспыхнуло еще два раза. […] Мы полдничали, курили, потом я голышом сел к пианино, чтобы сыграть фрагменты из Вагнера и песенки репертуара пештских орфеумов, подходящие для таких случаев. «Прощание Вотана», «Парагвай», «Пали Палко» и т. д.
[…] Четырнадцать дней после этого мог противиться сексуальным желаниям без отравы, но однажды утром при мысли об Ольге онанировал (4-ый раз в этом году). На следующий день опять отделал Терезу, т. к. отчетливо понимал, что Ольга тоже скорее согласилась бы на это, нежели на гнусный онанизм — пусть и с мыслью о ней. Ощущения от оргазма были несильные, но все же дали мне покой и рабочий настрой.
Сегодняшний нелегкий день хочу описать подробно. Не люблю число 19. Далее и впредь надо будет так устраивать дела, чтобы, по возможности, в такой день не выходить из дома. Проснулся в 9. Сразу вколол себе раствор 0,012 пантопона, после чего лег обратно в постель. Эйфория не наступила. Выпил кофе без аппетита, сигарета тоже оказалась не в радость. Спустился на отделение и начал беседовать с парализованным Шомйо, бывшим мужем Эльзы Самоши. Беседа перескакивала с темы на тему, и предо мной предстал вполне симпатичный человек. Рассказывал милые и фривольные вещи о своей половой жизни. Потрясло описание их последнего совокупления, когда он утром вернулся домой из Фесека подшофе, и хотел застрелить жену, но потом с чувством отвращения вытащил свой пенис. Тогда он уже точно знал, что супруга ему неверна. Пожалуй, воспользуюсь возможностью и схожу, посмотрю большую […], которую мне присоветовал купить старьевщик. Но тут звонит вахтер и сообщает, что наш профессор требует присутствия всех на первой лекции. Рассуждать тут было не о чем. Пришлось прослушать его лекцию до конца — она длилась часа два и была совершенно пресная и неинтересная. Ни одной зацепки, удачного педагогического поворота, ударения, паузы, талантливого жеста. Говорил длинными фразами, по нескольку раз начинал куски этих фраз. Я ощутил сильную усталость. Снова звонит вахтер, сообщает, что меня ожидает Шашши, мой приятель-художник, — привел специалиста по коврам, как я его вчера просил. Посмотрели ковры у меня в комнате, высказали мнение о них. Беседа с ними настолько утомила, что я с трудом сохранял вежливость. Меня позвали к телефону, и мы распрощались. Звонил Хармош, просил о встрече. Договорились на четверть двенадцатого на площади Кальвина. Я подумал, что он меня проводит по дороге к Ольге, там и поговорим. Пообедал. Было вкусно, но я совершил ошибку, и не выдержал никакой паузы между переменами блюд. Сигарета после еды снова не доставила удовольствия. Еще и Бежи помешала. Девушка пришла в приподнятом настроении, вся цветущая. Действие укола (5 г. в правую руку) видно невооруженным глазом. Пациентка и сама заявила, что ей стало от лекарства намного лучше, просила сделать еще укол. Вколол ей ту же дозу, но при температуре 37,5 посоветовал быть поосторожнее. Попросила у меня фотокарточку. Дал. Вместе дошли до площади Кальвина, потом еще проводил ее по улице Кечкемети. Вернулся на площадь, но Хармоша нигде не нашел, забрел в кафе «Батори», купил пачку «Луксора». Подпортило настроение, что смазливая кассирша-немка, хоть и была довольно любезна, но далеко не так дружелюбна ко мне, как я к ней. Подумал еще, что X. подвел Дезире [14] , чтобы похвастаться ему, как я жажду с ним встречи. Пока переезжал через мост, читал газету «Эшт». Испытывая явный наркотический голод, спешно поднялся к Ольге. Дома младший брат, окна нараспашку. Чувство сильного недовольства. Поболтали. Красота, чистота, формы — все в ней взволновало меня, и не имея возможности удовлетворить свою страсть, был вынужден метаться взад-вперед по комнате, чтобы успокоиться. Вколол себе 0,045 пантопона, но эйфории опять не ощутил. Горничная подала полдник. Я, тем временем, пытался преподать Ольге урок нравственности
13
Описание этого ничем не примечательного дня содержит указания почти на все «проблемные» зоны взаимоотношений Чата с реальностью: нехватка денег, неудовлетворенные сексуальные желания, жажда признания и т. д.
14
Прозвище Дежё Костолани.
[…] С наступлением вечерней прохлады отправился в город за покупками. Поначалу зашел в «Гармонию» оплатить пианино, доставленное мне два дня назад. Так получилось, что я легко смог выплатить сразу всю сумму. Однако, пообщавшись за это время с продавцом пианино, Коном, с грустью узнал, что инструмент, за который «Гармония» насчитала мне 840 крон, на самом деле, стоит 700. Потом посчитал, что процент за два года от 700 крон составляет 140 крон, а я как раз на такое время и брал его напрокат. Не такая уж плохая сделка получается. Но тут возникла другая проблема. Из записей директора следует, что хотя я и был должен еще 270 крон, они записали на мой счет только […]. Я рассердился на толстяка с медоточивыми речами, который строит из себя друга и товарища, и при этом пытается надуть меня, как провинциального помещика. Ушел, пообещав принести расписки. Прошел до конца по улице Ваци, обилие хорошо одетых людей подействовало на меня угнетающе. Я видел, что в Будапеште есть господа, одетые лучше меня, а ведь меня бы устроило, если бы я считал себя первым в этом отношении. Кроме прочего, встретил еще и ольгиного брата, Лаци. Вероятно, он ушел из дому вскоре после меня — разумнее было бы после неудавшихся визитов к Моравчику и Сабо вернуться к Ольге и принести жертву Амуру! Пока думал об этом, купил книгу: музыкальные сочинения Э.Т.А. Гоффмана — она была выставлена в витрине и привлекла мое внимание. Затем, снабдив себя свежим номером журнала «Нап», заглянул в кондитерскую «Жербо», съесть пирожное. Увы, первым, кого я там увидел, оказался Пал Фаркаш, отвратительный тупица. Его случай — яркий пример того, что в мире всем правят деньги, и даже самоуважение не дает равновесия; как мы можем уважать себя, если хотим денег и не можем их добиться. В туалетной комнате «Жербо» меня утешили 0,012 пантопона. Вставил монокль, но в курительной комнате чувствовал себя нехорошо; шикарно разодетые дамы вызвали у меня зависть и гнев, да еще один с иголочки одетый толстяк — так мог бы выглядеть Даниель Йоб, если бы весил 90 кг. Я съел свое пирожное и, пока читал журнал, выкурил сигарету. Никак не мог успокоиться. Пошел к продавцу ковров на площади Гизеллы. Нашел там голубой ковер грубой шерсти, которым было бы недурно закрыть весь пол в моей комнате, увы, он оказался слишком дорог, и я удалился в расстроенных чувствах. Покрыть пол обошлось бы в 120–140 крон. Чтобы хоть как-то компенсировать неудачу, дошел до Восточного вокзала и внес 100 крон на счет. Это меня несколько успокоило. Отправился домой.
Так я и брел по заполненным народом улицам безо всякого интереса, злясь на богатых людей и стыдясь своего нищенского состояния размером всего в 1200 крон, размышляя о ненадежности зимнего заработка и о том, удастся ли мне получить от Вилага трехмесячную компенсацию (если придется-таки уехать). Хотел было купить перьев, чтобы скоротать вечер за письменным столом, но не вышло — рядом с улицей Кошшута у Национального музея только одна лавка канцелярских принадлежностей, и выбор перьев там до смешного мал. Нужное перо не нашел. Пришлось сесть в трамвай без пера, не хотел рисковать и стоять на проспекте Юллёи в ожидании транспорта, изучая таблички «Свободных мест нет». Трамвай плелся медленно. Ехавшие в нем симпатичные дамы не проявляли никакой склонности, чтобы я их заметил. Я посмеялся про себя над собственным тщеславием, однако же верно, что теперь подобный успех мог бы помочь мне в моем нелегком положении. Сошел у медицинского университета. Купил крем для ботинок, шнурок и зеленый перец. Дома консьерж сообщил, что меня дважды спрашивала по телефону дама, говорившая по-немецки. Я забеспокоился, что мамаша Г. уже приехала в Пешт и будет меня разыскивать. «Видишь, — сказал я сам себе, — настало время собирать камни».
В докторской столовой играл в бильярд жизнерадостный коллега с неприятным лицом. Он напомнил Яноши Милашшина, и его беззастенчивая глупость вызвала во мне недовольство. Я поужинал, но без вина. Дюла все выпил, и нового не принес. А я еще надеялся что-то получить от алкоголя. Так и надежды мои пошли к черту.
Тем временем, вернулся со свидания Винтер. Живущая неподалеку девушка позвала меня на тайное свидание письмом, адресованным «Йожефу Крайнеру». Мы послали Винтера. Девушка была в условленном месте, но Винтера не окликнула. Ясно, что хотела встретиться со мной. Что поделаешь, я пошел к себе в комнату и поиграл немного на пианино, чтобы обмануть зрение. Посетила одна дамочка, но быстро ушла. Чем заняться? В печальном настроении принялся за обустройство комнаты, но с тяжелыми коврами ничего не получилось, я утомился и бросил это занятие.
Затем подумал, что надо бы еще написать письмо г-же Браун. Накатило отвратительное чувство, которое мы испытываем, когда приступаем к какому-нибудь делу, предвидя неудачу.
Наконец, сел за дневник, писал… писал. Чувствую себя уже лучше. В четверть одиннадцатого помог себе очередной дозой пантопона 0,012. Сходил вниз на отделение, сделал укол одному паралитику. Заодно взвесился: 80 кг. Это без одежды, в одежде 82 1/2 . Наверное, все-таки поправился за последние два дня. Но ради чего это все. Надежды нет ни в чем. Смотрю в зеркало у себя в комнате. Лампы горят еле-еле, едва светят.
— Соберись, приятель, — сказал я себе, — а не то подохнешь, приятель, одно слово, подохнешь.
Так я сказал себе и пошел дальше писать. Сейчас четверть двенадцатого. Насколько у меня сейчас все обстоит лучше, чем в это же время в прошлом году, и все равно я чувствую себя куда более несчастным. Может, завтра меня ждет день получше?..
8 мая. В этот день в восемь вечера вернулся домой из редакции. Поприветствовал жену и поздоровался с портнихой, которая пришла за заказом. Я принял участие в разговоре, нарисовал фасон пальто, записал мерки и съел один банан. Отрезал один и для портнихи, после того, как Ольга ей предложила. Только портниха ушла, жена принялась раздраженно со мной пререкаться. Какое-то время я терпел, потом предупредил, что если услышу еще одно слово, то ударю. Но она продолжала. Кричала все громче, беспощаднее, и я, после того как дал ей время замолчать, чего она так и не сделала, ударил ее. Нанес несколько ударов справа и слева. Стал готовиться к отъезду. Она хотела помешать, ушла. Я продолжил собираться. Уже почти ушел, когда она вернулась (спустя три четверти часа). С плачем бродила по улице. На примирение ушло примерно 3 часа, я же пообещал, что если подобное повторится еще хотя бы раз, безвозвратно уеду и разведусь с ней. Она пообещала, что больше не будет плохой, вскоре после этого мы легли в постель и до утра забылись «сном, подобным смерти».