Сабля и крест

Говда Олег Иосифович

'Жаль. Мне кажется, что когда воин знает, что рядом есть та, которая и раны перевяжет, и за добром приглядит, покуда он отдыхает, ему больше сил для сражения остается. И что помолвлен ты с другой, не беда… — мысли девушки звучали в голове Куницы вроде всерьез, но и с легкой насмешкой. Так, как девушки разговаривают с понравившимися им парнями, мол, понимай сказанное, как хочешь, а правду только я знаю. — У нас, атаман Тарас, каждому мужчине Коран четырех жен разрешает. А такому багатуру, как ты, еще и гарем наложниц завести можно'.

— Тьфу на тебя, душа басурманская, — сплюнул в сердцах Куница. — Баба есть баба. Одно на уме. Только ты забыла, что жениться я на тебе смогу, только

если ты христианство примешь. Вот. А эта вера многоженство запрещает. Так что не морочь мне голову и жди здесь!.. Ничего не опасайся, конокрадов, как и всех иных воров, на Запорожье нет. Помимо всеобщего презрения, всякий, уличенный в посягательстве на чужое добро, будет привязан к позорному столбу на сутки, и каждый казак волен один раз ударить его по спине кием. Еще не было случая, чтобы кто-то из осужденных выжил. Вот и не воруют… — Тарас помолчал, задумавшись, к чему это он. — Ага, ну вот. А я обернусь так быстро, как только сумею…

'Хорошо, атаман Тарас. Как скажешь…'

— Вот и славно… — Куница поправил пистоли и зашагал к парому.

Немного вниз за порогами, как раз там, где впадает в Днепр неторопливая Томаковка, угнездился высокий остров. Говорили старики, что это не в меру проказливая по весне речка приносила вместе с вешними водами песок и камни и словно в шутку взгромоздила кусок суши посреди быстрого и широкого речища Днепра. Точно так, как порой малые дети, озорничая, делают пакости старшим.

С северной стороны остров омывал пролив Ревун, закрывали от непрошеных гостей два болотистых озера и такой же илистый Чернышевский лиман. А с юга шмат суши огибало неторопливое, но глубокое Речище и очень широкие, раскинувшиеся на несколько верст плавни. Понравился остров запорожцам своей неприступностью, вот и остановились они здесь, после того, как пришлось покинуть, уничтоженный басурманами городок на Хортице. Остров Буцким [1] назвали, а выстроенную на острове крепость — Сечью Томаковской [2] .

1

от буць* — беглец

2

В действительности, к описываемым в романе событиям, Запорожская Сечь находилась уже на острове Базавлук, в месте впадения в Днепр, Чертомлыка, — но мне очень нравиться именно это место. Прим., автора

Обычно в это утреннее время, когда летний зной еще не слишком докучал, жизнь в казацкой крепости бурлила, как кулеш в котле. Все запорожцы находили себе какое-то занятие, откладывая безделье на более позднее, послеполуденное время, когда от жары и сытного обеда станет лень не только заниматься чем-то стоящим, а даже в шинок сходить или в воду окунуться. Но сегодня все было иначе…

В кузницах, где только сейчас и работать, пока в воздухе еще витает остаток ночной свежести, кузнецы даже не разжигали горны, а всего лишь вяло постукивали молотками по холодному железу. А сами казаки то там, то сям толпились небольшими кучками, при этом — без присущего их бесшабашной натуре раскатистого хохота и зубоскальства, а всего лишь негромко переговаривались промежду собой.

Дед Карпо, самый старый и уважаемый кошевой кобзарь, хоть и сидел на своем неизменном излюбленном месте, напротив корчмы Мойши, но тоже перебирал струны бандуры не в залихватском 'гопаке' или искрометной 'метелице', а так, словно покойника отпевал.

А причиной столь необычного поведения запорожцев был кряжистый седоусый казак, который, опустив гладковыбритую голову и сильно прихрамывая

обеими ногами, понуро брел к лобному месту. Казака, обнажив сабли, сопровождали два сердюка. Что делалось только в самых исключительных случаях, чтоб не допустить самосуда над преступником. Хотя вряд ли нашелся бы во всей Томаковской Сечи кто-либо, желающий смерти Ивану Непийводе, несмотря на нелепое и страшное обвинение, которое старый запорожец сейчас нес на своих плечах.

Засмотревшись на зловещую процессию, Куница не заметил, как налетел на другого казака.

— Тю, Куница, ты шо глаза дома забыл? — услышал Куница знакомый голос.

Тарас оторвал взгляд от согбенной фигуры Непийводы и с удовольствием заключил в объятия давнего приятеля Андрея Цыпочку, вместе с которым его принимали в новики.

— Здорово, Андрейка! Забудешь тут… Что у вас случилось? Почему Ивана под саблями ведут?

— Беда, Тарас… — вздохнул запорожец. — Веришь, язык сказать не поворачивается…

— Ну же, не томи.

— Иван… вчера ночью… с пьяных глаз… Остапа Несмачного убил… Побратима своего.

— Брешешь! — воскликнул ведун. — Быть того не может! Ни в жизнь не поверю: чтоб Непийвода мог такое содеять! Ошибки нет?

— Если б так. Все на него указывает… Да что там говорить, — махнул рукой Цыпочка. — Судья уже и приговор вынес. А кошевой утвердил.

— И что присудили?

— Да ты что, Куница, совсем при хозяйстве обабился? — возмутился Цыпочка. — Обычаи позабыл? Сам не знаешь?! А пока Непийвода постоит до вечера у позорного столба, чтоб каждый желающий мог ему в лицо плюнуть.

— Да знаю я… — проворчал Тарас. — Просто подумал, может, старшина учтет былые заслуги казака. А что сам Иван говорит?

— Клянется, что невиновен… Но на Библии присягу давать отказался. Говорит, что сильно пьян был, а потому до конца не уверен, а раз так — то отягощать душу еще одним грехом не хочет.

— Слушай, а если он действительно невиновен? Это ж не какой-нибудь приблуда, а сам Непийвода!

— То-то и оно… Никому не верится, но слишком уж многое на Ивана указывает. А сам он, когда его нашли, был пьян, как чоп от винной бочки.

— А подробнее?

— От подробностей, Куница, у меня в горле пересохнет…

— Обязательно налью, — пообещал Тарас. — Только давай сперва с Иваном разберемся. Хоть убей, не верю я, что Непийвода мог на казака руку поднять. А тем более — на побратима. Каким бы пьяным он при этом не был. Рассказывай, Андрейка, рассказывай…

— Ну, в общем так… Под утро, еще затемно, дед Карпо поднял шум своей бандурой. Ты же знаешь, он в басурманском плену не только зрение, но и голос потерял, шепчет еле слышно. Но уж если захочет, то и мертвого своим бренчанием разбудит. Первым на переполох подоспели Павло Карапуз и Дмитрий Швырка. Им и поведал дед Карпо, что слышал, как казак казака убил! Старый даже указал, в какой стороне труп искать. Кинулись туда — а там и в самом деле мертвый Остап Несмачный лежит. С ножом Непийводы в спине. Ты же знаешь Иванов нож, другого такого нигде нет. Козья ножка вместо рукояти и окованное серебром копытце. А по упору для пальцев надпись 'Храни мя Господи'. Спутать невозможно.

— И все? — удивился Тарас. — Заслуженного казака признали убийцей только из-за ножа?

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать… — остановил Куницу Цыпочка. — Нож могли украсть. Или потерял где…

— А то…

— Нет, Иван сам признал, что вчера вечером нож еще был у него. Но и это не самое важное. Кому, как не казакам знать, что в корчме иной раз такое случается, что и не разберешь. Но в кулаке покойника был зажат нательный крестик с оборванным шнурком. А на шее у Непийводы — вместо крестика, еще свежий, не утративший красноты рубец.