Сабля Чингизидов
Шрифт:
– А что, какие-то проблемы? – удивился Циркуль. – Я всех расселил. Никто жаловаться не должен.
– Ваша семья вселились в комнату Турпановой Софьи Ивановны, вот она нас и интересует, – пояснил Розум.
– О, вспомнили! Я еще пацан был, когда писательша съехала.
– А я ее внучка, Лена. Я вас помню, вы жили в конце коридора.
Циркуль удивленно посмотрел на Лену:
– Ну была какая-то внучка. Всех не упомнишь. Надо-то чего?
– Софья Ивановна, когда съезжала, никаких вещей не оставила?
– Да
– Попытайтесь вспомнить, Эдуард Иванович. Какие-нибудь вещи, бумаги, – настойчиво повторил Розум. – Это очень важно.
Циркуль хмуро взглянул на Розума:
– Ну были там, по-моему, какие-то бумаги. Я не знаю. Говорю же, пацан был. Можно мать спросить, может, она вспомнит.
– А мать с вами живет? – оживился Розум.
– Ага, со мной, щас! Отдельно живет, я ей сейчас позвоню. – Он вынул телефон и набрал номер. – Мамань, это я. Да нигде не пропал. Дела. Тут с тобой поговорить хотят про нашу соседку старую, Турпанову. – И передал трубку Розуму.
– Помню, помню, а как же! – радостно запричитала Кушнарева. – Столько лет рядом прожили! А вещей не оставляла, нет. Только две этажерки старые для книг. Так Иван их продал, зачем они нам?
– А бумаги? Бумаги какие-нибудь оставляла?
– Бумаги? Нет, не помню. Хотя погоди, были бумаги, были. В ящике. Фанерный такой, из-под посылки с сургучными печатями. Иван его на чердак снес. Дворник еще ругался. Говорит: «Вы мне пожар устроите». А Иван ему: «Ты б лучше за дверью на чердак смотрел, а то у тебя шляется там кто ни попадя. А чердак весь деревянный. Без всяких бумаг сожгут».
– А больше ничего не было?
– Нет, мил-человек, не было, больше не было. А что, потерялось что?
– Да сами пока не знаем. Спасибо, вы нам очень помогли. – Розум вернул телефон. – Как мне к вам на чердак попасть? – спросил он Циркуля. Циркуль пожал плечами.
– Идите к тете Тане, дворничихе, – ответила на вопрос Розума хозяйка Люда, появившаяся с феном в проеме кухонной двери. – Она в шестнадцатой квартире. У нее ключи от чердака и подвала.
– Спасибо большое, – поблагодарила Лена.
– Не за что. Как управитесь, приходите чай с тортом пить. Хоть с порядочными людьми пообщаешься. А то к нам одна шпана ходит. – И Люда смерила Циркуля с Толяном уничтожающим взглядом.
– Спасибо, – засмеялся Розум, – в другой раз. Привет Глоку.
– Обрадую, обязательно, – пообещал Циркуль.
Баба Таня в раздумье разглядывала удостоверение Розума:
– Я что, в них понимаю, что ли, в этих документах ваших? Участкового бы позвать, так где ж его найдешь в субботу?
– Не надо участкового, – протянул Розум пятидесятирублевую купюру.
Баба Таня долго разглядывала ассигнацию на свет, вздохнула и нехотя пригласила:
– Ладно, пошли.
– Ты
– Три года.
– А до этого?
– Учительница русского языка и литературы. Завуч 762-й школы.
– Ой, господи, извините нас! – ахнула Лена.
– Да ничего, я привыкла. Я тебя узнала. Ты Лена, Софьи Ивановны внучка. Мы к вам на новую квартиру с мужем приходили.
– Ой, точно, помню! У вас муж военный.
– Полковник в отставке. Умер четыре года назад. Инфаркт.
Лена сердито двинула Розума локтем в бок. На чердаке было на удивление прибрано. В углу аккуратно стояли два старых шифоньера.
– Вот, если есть чего, то в этих шкафах, – показала на них баба Таня, завуч 762-й школы.
Шкафы стояли вплотную друг к другу. Розум начал с переднего. Ящика не было. Они отодвинули передний шкаф и начали поиск во втором. Ящик нашелся на второй полке, глубоко задвинутый к задней стенке.
– Мы его заберем, – сообщила Лена, обнимая ящик двумя руками.
– Забирайте. Это все Софьи Ивановны, а значит, ваше.
Вернувшись домой, Розум с Леной уселись на ковер и начали разбирать старые бумаги. Ящик был забит в основном старыми квитанциями за квартиру и за свет. Ниже лежали письма, все явно советского периода, с советскими марками. На дне было несколько старых газет. «Гудок» и «Пионерская правда».
– Наверное, бабушкины первые правки, – предположила Лена. – Я оставлю письма и газеты на память.
Ничего больше в ящике не было.
– Отрицательный результат – тоже результат, – подытожил поиски Розум и понес выбрасывать оставшееся содержимое ящика в мусор. Когда он тряс ящик над ведром, из щели между фанерными стенками вылетел неровный лист бумаги и спланировал на пол. Розум аккуратно поднял листок. Бумага была желтой от времени, с необычной разлиновкой.
«Дорогая моя Леночка!» – начинался текст на листке.
– Ленка, как звали твою прабабку, Каратаеву?
– Лена, меня в честь ее назвали.
Розум продолжил чтение.
«Я окончательно решил уехать из России. Я вполне отдаю отчет в том, что больше мне с тобой и Сергеем увидеться не придется. Несмотря на то что я уважаю ваш выбор и сам не без симпатии отношусь к революционному движению в целом, но то, что происходит сейчас в России, ни понять, ни принять не могу. Впрочем, хватит! Об этом говорено достаточно.
Я закончил свои дела и сделал все необходимые распоряжения, о которых частично уже известил вас с Сережей в моем предыдущем письме как моих прямых наследников. Все мои дела и бумаги находятся и будут находиться после моей смерти у моего поверенного Тома Хатчинсона из адвокатской конторы «Адлер, Хатчинсон и Роджерс» в Лондоне по известному вам адресу. В случае необходимости вы можете обратиться в филиалы конторы в Берне, Брюсселе или Нью-Йорке.