С пером и автоматом
Шрифт:
— Плечам тяжелей, душе легче, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд батальонного комиссара.
— Ну что ж, я тебя понимаю, — сказал редактор. — Пойдешь к автоматчикам. Только в бой не лезь.
В штабе стрелкового полка Яков Чапичев долго не задержался. Сразу, как только познакомился с командирами, попросился на передовую, во взвод автоматчиков. Его проводили в густой еловый лес, по опушке которого тянулись окопы.
В полдень батальон получил приказ произвести разведку боем. А если представится
Чапичев тоже стал готовиться к предстоящему бою, попросив саперную лопату. Но командир вежливо посоветовал корреспонденту вернуться в штаб полка.
— Это почему же? — спросил Чапичев.
— Вы ведь поэт!
— Ну и что из того?
— Ваши стихи для нас важнее всего.
— Если я и поэт, то не великий, — улыбаясь, возразил Чапичев.
— Для нас в самый раз, — попросту ответил офицер и приказал солдатам выбираться из траншей.
«Что ж это такое, — размышлял Чапичев, глядя вслед удаляющимся солдатам. — Корабль ушел, а я остался на берегу. А когда он вернется, я должен описывать его плавание. Так не пойдет», — и он решительно выбрался из окопа.
Подразделение продвигалось быстрым маршем и догнать его оказалось не так-то легко. Чапичев взял чуть левей, где среди поля стоял подбитый вражеский танк. На случай, думал Чапичев, если немцы откроют огонь и не удастся догнать своих, можно будет укрыться за танком.
Опасения быстро оправдались. Гитлеровцы подняли такую стрельбу, что наше подразделение вынуждено было залечь.
Чапичев оказался отрезанным от своих. Прильнув к земле, он долго лежал не шевелясь. Снег под ним подтаял. Руки и ноги окоченели. Начал одолевать кашель. А подняться было нельзя. Пулеметный огонь, как метель, гулял над полем, сеял смерть. «Может, меня из этой ложбинки немцам не видно», — подумал Яков и начал ползти к танку. Характер стрельбы не изменился (над ним непосредственно пули не свистели), значит, по нему не стреляют.
Держа автомат на боевом взводе, Яков осторожно подобрался к танку.
Зимний день короток, и Чапичев не заметил, как стемнело. Воспользовавшись этим, он с трудом открыл люк и забрался в танк. Внутри пахло горелой одеждой. Обшарив все, он понял, что экипаж выбрался из машины живым: истлела только оставленная одежда. Машина стояла передом к нашим траншеям. Посмотрев в щель, Чапичев заметил вспыхнувший на мгновение огонек: кто-то в окопе прикурил. Но это было видно только ему сверху. Сидящие в окопах немцы не могли ничего заметить.
— Интересно, что делается там, у гитлеровцев?
И Яков на мгновение высунулся из люка, посмотрел в сторону вражеских позиций.
Ночь стояла светлая, но видно было только метров на двести, не больше. Дальше все сливалось в морозной, голубоватой дымке. И вдруг, наверное, в километре от танка, Яков заметил костер, вокруг которого грелись гитлеровцы.
«Наши за лесочком их не видят, и потому немцы осмелели! Надо немедленно ползти назад и рассказать об увиденном командиру батальона».
И
«Уходить отсюда нельзя: надо помочь артиллеристам уничтожить батарею. — решил Чапичев. — Но как передать координаты?»
В подбитом танке аккумулятор не работал. Он похлопал себя по карманам. Нашел спички. Теперь надо устроить какой-то светильник. Начал шарить руками, искать промасленную ветошь, которая могла бы гореть. Наконец нашел какую-то тряпку. Поджег ее. Затем, то закрывая смотровую щель, то открывая ее, стал подавать сигналы в сторону своих окопов. Заметят ли, поймут ли, что в танке свой?
Но его долго не замечали. Тогда Чапичев через открытый люк выбросил горящую ветошь на снег. Наши сразу же заметили и над окопами на мгновение подняли фонарь: жди, мол.
И Чапичев стал ждать. Через некоторое время приполз артиллерист-корректировщик и тоже забрался в танк. У него был карманный фонарь для подачи сигналов. Яков рассказал ему обо всем, что успел заметить на вражеской стороне. Артиллерист, не мешкая, засигналил фонариком на батарею. Возле немецкого костра вспыхнул огненный столб. И тут же Яков услышал раскаты орудийных выстрелов. Корректировщик просигналил, чтобы перенесли огонь вправо.
Снаряды рвались то ближе, то дальше, то левее костра. Наконец враз ударило несколько наших пушек и там, где была немецкая батарея, сверкнули взрывы.
— Хорошо! — во весь голос крикнул Чапичев. — Поддай им еще!
И словно в ответ на эти слова в центре немецкого костра взметнулся черный фонтан. Потом все померкло.
— Тюв! Тюв! Тюв! — застучали вдруг по броне пули…
Решив, что это случайные, шальные пули, Яков нырнул в машину и закрыл люк. Стрельба усилилась. Значит, противник догадался обо всем и теперь их в покое не оставит. Однако не ждать же немцев в этом железном гробу.
Что же делать?
Наступил рассвет. Стрельба поутихла. Высунули банку. Резкий и звонкий удар вырвал ее из рук. Все ясно. Теперь надежда только на своих. Скорее бы заметили, что мы под обстрелом.
И вдруг с нашей стороны ударили из пулемета, винтовок и даже противотанкового ружья.
— Пулемет и винтовки — это понятно, но почему стреляет ПТР? — вслух недоумевал Чапичев. — Что они, хотят продырявить нас, в этом танке?
Вскоре сквозь пулеметно-ружейную стрельбу до слуха донесся рокот мотора.
«Танковая атака?» — ужаснулся Яков и сразу же вспомнил про роту автоматчиков, у которых было всего лишь одно противотанковое ружье. Нащупал на боку лимонку — одну-единственную, которую носил уже больше недели.
Но что лимонка для танка! Была бы противотанковая — тогда другое дело…
Не успел Чапичев подумать, что можно предпринять, как их железный гроб долбануло так, что он сдвинулся с места. И тут же в крышку люка ударили чем-то тяжелым. Потом раздался крик:
— Русиш капут!