С пером и автоматом
Шрифт:
Яков растерялся, услышав свои стихи.
Что за наваждение? Сначала корреспондент газеты вспомнил о его стихах, а сейчас их распевал незнакомый повар-солдат. Оказывается, стихи нравились, находили читателей, трогали сердца. Выходит, он напрасно порой стеснялся своего увлечения, не считал себя поэтом.
Повар отер рукавом взмокший от пара лоб, прикрыл котел крышкой и тихо, протяжно повторил:
Скажу тогда любимой я…Увидев офицера, он перестал петь. Из котла с шипением вырывался пар.
— Скажи, дружище, где ты слышал эту песню? — заговорил наконец Чапичев, подходя к кухне.
Повар соскочил на землю и, став, как положено перед старшим по званию, сначала доложил, кто он и чем занимается, потом сказал, что песни такой он нигде не слышал, а читал стихи в армейской газете. Стихотворение ему понравилось, и он стал его напевать.
— Но музыка-то, музыка откуда?
— Да я, товарищ политрук, так пою, без музыки. Вот разве когда печка немного подпоет…
— Я не о том, — отмахнулся Яков. — Я спрашиваю о мотиве. Где услышал ты этот мотив?
— Без мотива пою. Так просто. На свой собственный манер, — пояснил повар.
Чапичев, взволнованный услышанной песней, горячо пожал руку повару и признался:
— Это мои стихи…
— Вы поэт?! — удивился повар. — Вот это да-а…
— Что, да?
— Повезло, говорю. Живого поэта вижу. Первый раз в жизни…
— Написал я стихи эти на Дальнем Востоке в самом начале войны, — стал рассказывать Чапичев. — Но как они попали сюда, ума не приложу.
— Очень просто, — сказал весело повар. — Нас с Дальнего Востока сюда перебросили.
— Ну тогда мы, можно сказать, земляки.
Чапичев и повар сели на чурбаны к наспех сколоченному из досок столу, и начался задушевный разговор.
— Ты меня можешь не кормить, а вот песню, пожалуйста, еще раз спой, я мотив заучу, — попросил Чапичев.
— Да ведь песней сыт не будешь, товарищ политрук, — наливая густого супа в миску, ответил повар. — Я эту песню очень полюбил. В ней все точно, как у меня в жизни случилось, — и повар снова запел.
Весь следующий день для работников редакции, как и для всех, кто остался в городе, был напряженным и тревожным. Фашисты взяли город в тиски и подошли к нему вплотную. Оставалась только одна дорога, по которой можно было выбраться из города, но и ее немцы уже простреливали.
…6 ноября 1941 года Чапичев побывал в трех подразделениях, ему хотелось найти интересный материал для газеты. Возвращаясь в редакцию, он обратил внимание на широкий ров, который перегородил улицу от одного большого дома до другого. Утром этого рва не было. На дне его он увидел подростков с кирками, лопатами и носилками.
— Зачем это? — удивленно спросил Чапичев у черноголового паренька, которого принял за старшего.
— Могилу для немецких танков роем, — сурово ответил юноша, — видите, с той стороны уже начали ее маскировать.
Чапичев внимательно рассмотрел настил, которым юные саперы прикрывали ров сверху. Сначала они накатывали тонкие бревнышки, на них накладывали листы фанеры, а сверху набрасывали булыжник. Даже вблизи нельзя было угадать, где кончается твердая дорога, а где начинается настил надо рвом.
— Только бы фашистские разведчики не пронюхали заранее, — участливо сказал Яков черноголовому старшине.
— У нас дозоры выставлены. Заметим немцев — сразу сообщим командиру воинской части. Сюда мы их не пропустим.
Встреча с ребятами взволновала Якова. Он тут же стал обдумывать заметку о юных защитниках города, помогающих Красной Армии бороться с врагом. Он напишет в газету информацию. Война и ребята. Защита Отечества. Долг перед Родиной. Им овладело привычное беспокойство, он невольно стал шептать, подбирая звучные слова, из которых должно сложиться стихотворение. Какое это волнение! Каждая строчка — добыча грамма радия… Прав Владимир Маяковский. Может быть, я никудышный поэт, но это совершенно не важно. Я рад творческому волнению, когда до предела напряжен мозг, глаза пристально вглядываются в знакомые предметы и видят их по-особенному.
Славные и дорогие мальчишки! Разве не ради них воюют отцы и деды на заснеженных полях.
В редакции он быстро написал заметку и тут же прочитал ее редактору. Заметка понравилась. Политрук прямо с черновика стал диктовать ее наборщику.
Позже метранпаж заверстает эту заметку в номер, и завтра пахнущую краской газету будут читать солдаты и офицеры и все узнают о подвиге ребят. Но жизнь газеты коротка. Прочитав, солдаты аккуратно сложат ее гармошкой и положат в карман, чтобы в минуту затишья не спеша оторвать ровный квадрат бумаги и, насыпав добрую щепотку махорки, свернуть козью ножку.
Раздался телефонный звонок. Редактор снял трубку. Ответил по-военному кратко:
— Есть, немедленно грузиться на машины и ждать дальнейших указаний.
Через час редакционное имущество — наборные кассы, печатную машину и рулоны бумаги — погрузили на машины.
Ветер усилился, нагнав тучи, пошел густой снег: в трех шагах нельзя было ничего разглядеть.
Все работники редакции поочередно несли патрульную службу.
Чапичев и Деревянкин, им случилось дежурить вместе, заступили на пост последними. Перед их выходом редактор сказал: