С отцами вместе

Ященко Николай Тихонович

— Ну, если так, — засмеялся Знова, — то валяйте работайте!..

К составу подошел паровоз. Кругом у него парит, весь в куржаке, белый. Действительно, «овечка»! С железных погнутых подножек соскочил Прейс. Спросил у Мити Мокина, где Знова, и, перепрыгивая через кряжи, побежал. Через несколько минут в конце состава голос командира:

— Храпчук и Комогорцев, ко мне!

Николай Григорьевич и Федя-большевичок столкнули последнее бревно, выпрыгнули из вагона. Знова сказал им что-то, и они быстро пошли к станции.

— В две шеренги станови-ись!

Чоновцы бросились к винтовкам. Каждый встал на свое место. Пересчитались на «первый-второй». После команды «вольно» Знова и Прейс начали молча обходить шеренги, приглядываясь, как одеты и обуты люди: у иного бойца

пальто на рыбьем меху, а сапоги или валенки давно отслужили свой век. Прейс спрашивает взглядом: «Как быть?» Знова отвечает одними глазами: «Ничего не поделаешь». Осмотрели подсумки с патронами. Из-под вагонов показались Храпчук и Федя-большевичок. Старик тянул за собой на салазках пулемет «Максим», Федя в одной руке нес коробку с пулеметной лентой, а в другой свою папаху, наполненную осколочными гранатами — «лимонками». Знова поднялся на тормоз последнего вагона и сказал, что военные занятия состоятся в лесу, в вагоны грузиться повзводно…

И никто не замечал, что у сваленных дров стояли притихшие Кузя, Пронька и Ленька Индеец, он же сын смазчика Карасева. Подростки не смотрели друг на друга и ничего не говорили. Каждый про себя жалел, что ему нет полных пятнадцати и каждый из них мысленно был в одном строю с Костей Кравченко и Васюркой Чураковым.

Чоновцы садились в только что разгруженные вагоны…

Хорошо, что Костя поехал в одной теплушке с Храпчуком, дорогой можно расспросить его о Борисе Кларке, ведь пора уже писать домашнее сочинение «На кого я хочу быть похожим?»

Николай Григорьевич сидел на перевернутой коробке с пулеметной лентой. Он привалился спиной к стенке вагона, придерживая рукой щиток «Максима».

— Ты, Костик, хочешь знать, где теперь Борис Кларк? Два года назад убили его белые гады!

— Вы мне все по порядку, Николай Григорьевич!.. Что стало с ним в 1905 году, когда царь подавил революцию?

Вагон-теплушка без железной печки был холодным. Бойцы приплясывали, затевали борьбу, чтобы согреться. Но, прислушиваясь к разговору Храпчука и Кости, чоновцы постепенно обступили их. Рассказ старого машиниста заинтересовал всех. Костя, слушая, закрыл глаза…

— Как сейчас его вижу среди дружинников — боевой да смекалистый в свои шестнадцать-то лет. В огонь шел! Такие не бегут и не прячутся!.. Вспоминать страшно, что было! Как двинули на восставших два генерала с большим войском, как засвистели нагайки, защелкали винтовки, как полилась рабочая кровь! Многих в ту пору за тюремные решетки упрятали. И Бориса вместе с отцом туда же!..

Косте представилась картина военно-полевого суда. На скамье подсудимых Кларки: бородатый отец в железнодорожной форме и безусый сын в рубашке-косоворотке. За большим столом офицер с эполетами читает приговор. Слова он произносит тяжелые, казенные.

— Думаете, Борьку отпустили на свободу? Сказано было, что он способствовал подготовке вооруженного восстания населения для ниспровержения существующего государственного строя. Во какие слова! Политическим преступником Борьку называли, и приговор ему строгий — бессрочная каторга. Отцу смертную казнь объявили. Потом генерал-каратель, сразу-то и не выговоришь… Ренненкампф смягчение сделал: отцу вместо казни бессрочную каторгу дал, а сыну бессрочную на десять лет заменил. «Пожалел» людей, собака! Надели на них кандалы и погнали в Акатуевскую каторжную тюрьму…

«Она же здесь, у нас, за Байкалом, там мой дедушка отбывал срок», — отметил про себя Костя, не теряя нити рассказа старого машиниста…

— Только кому же охота на каторге кандалами греметь, — продолжал Храпчук, — убежали Кларки на волю. Ловко было устроено! Значит, осенью как-то отправили их под конвоем в соседнее село на заготовку картошки для заключенных. Сопровождать взялся помощник начальника тюрьмы. Ну, едут по улице Акатуя. А семья Кларков за родными на каторгу пришла, жила тут в деревне. Вот и начал Борис уговаривать помощника заглянуть на квартиру. Борис не зря это делал, он знал, что помощник любит музыку и танцы, а семья Кларков имела граммофон. Тюремщик согласился, да так развеселился, что решил дальше не ехать, с каторжанами отправил одних надзирателей.

Все пошло как по маслу. В нескольких верстах от Акатуя Кларки обезоружили конвой и скрылись. Кони для них заранее были подготовлены…

— Молодцы! Обдурили тюремное начальство! — восторженно крикнул один из бойцов, окружавших Храпчука. Старик на секунду умолк, оглядел своих слушателей и повел рассказ дальше…

— Далеко до Владивостока, а все-таки добрались до него. Там с подпольщиками связались, они Борису паспорт под другой фамилией раздобыли, и отправился парень в Японию. Свои у революционеров во всех странах найдутся, устроили его наборщиком в типографию. Но не терпится Борису, тянет домой — и баста. В 1907 году во Владивосток вернулся. Как раз военные моряки восстание подняли. Борис на один корабль, на другой. Речи горячие говорил, боевой дух у морячков поддерживал. Да силенок было маловато. Царевы слуги, чтобы их на том свете черти с луком съели, разгромили восстание. Что делать? Нашел Борис новую работу — устраивал побеги матросам, которых к расстрелу приговорили. Спас кое-кого от пули. Но полицейские ищейки след его унюхали, нашли, проклятые, и в кутузку посадили. Борис выдал себя за Григория Зубрицкого. Не на того, мол, напали, господа! Тогда жандармский полковник схитрить задумал — повез Бориса на Русский остров к арестованным матросам, они там в камере ждали смертной казни. Спрашивает полковник: «Вы знаете этого человека? Был он на вашем корабле?» Молчат матросы. Еще говорит полковник смертникам: «Кто подтвердит — будет помилован!» Замерло сердце у Бориса. Выдадут или нет? Нет, не выдали. Матросы смерть приняли, но рта не раскрыли… А в городе нашелся все-таки предатель, донес, что Григорий Зубрицкий — это и есть Борис Кларк. Обрадовался полковник. На Бориса ручные и ножные кандалы надели, повезли в арестантском вагоне в Читу, там, дескать, его опознают…

Теплушка дергается, стучит колесами. Костя старается представить себе арестантский вагон. Чоновцы у него превращаются в заключенных, среди них Борис Кларк. Он даже в кандалах задумал бежать. Еще раньше с воли была передана булка хлеба с двумя запеченными в ней стальными пилками. Пока другие заключенные отвлекали охрану песнями и плясками, Борис перепиливал кандалы и прутья оконной решетки. Молодой и смелый, он спрыгнул на ходу поезда в снег…

Открыв глаза, Костя в двери теплушки увидел мелькавшие лес и снег. На миг ему показалось, что вот сейчас только Борис выпрыгнул из вагона. Он будет шесть дней скитаться без теплой одежды. Потом его встретят китайцы, они накормят, оденут русского революционера и проводят до Владивостока. Борис поступит матросом на английский пароход, уплывет на нем в Австралию. В чужой стране он работает на железной дороге, сахарной плантации, молочной ферме. Там вступит в австралийскую социал-демократическую партию и станет выполнять ее задания. Косте так и хочется крикнуть на весь вагон: «Вот на кого надо быть похожим, вот о ком я напишу сочинение!» Но кричать нельзя. Весь взвод слушает Храпчука. Стучат колеса, завывает встречный ветер. Костя старается запомнить все-все. «Эх, если бы сейчас же записать рассказ. Я к Николаю Григорьевичу домой схожу, выпытаю побольше». И снова напряг слух. Старик говорил:

— В семнадцатом, как царя Николашку сбросили с престола, вернулся Борис на Родину и сразу начал работать слесарем в Читинском паровозном депо, вступил в Красную гвардию. На Даурском фронте бил семеновскую погань, командовал особой сотней. Сергей Лазо ему самые важные поручения давал: разведка в тылу противника, взрыв мостов. Везде успевал Кларк, его так и звали: «великий шнырь»…

— Где же он погиб? — спросил Костя.

Храпчук покачал головой.

— Такую жизнь пройти, в таких перепалках побывать и так подставить себя под пулю! Даже злость берет, да теперь ничего не сделаешь! Это, Костик, случилось осенью 1918 года. Тогда под Читой восстала сотня казаков. Борис и отправился к ним, с собой взял небольшую группу красногвардейцев. Он знал, что казаки были обмануты, хотел убедить их словом. Ну, подъехал к ним, начал разговор. А среди казаков был переодетый офицер, он и пальнул в упор. Упал Борис, да и не встал больше…