С отцами вместе
Шрифт:
Пришлось сообщить отцу об исключении телеграфиста из комсомола. Тимофей Ефимович на этот раз не смеялся.
— За вами большой догляд нужен, философы!.. Давай пилить!..
Кончив таскать в избу дрова, Костя сел за словарь… Вот и слово «философия». Прочитал и ничего не понял. Слова в объяснении длинные, все больше с окончанием на «изм», до их смысла скоро не доберешься. Фамилии попадаются неизвестные, каждый философ твердит свое… Костя взял словарь под мышку и, не одеваясь, побежал в соседний двор к Горяевым…
Что это с Верой? Увидела Костю и покраснела. Никогда так раньше не было. Надо скорее чем-то заняться. Костя раскрыл на столе словарь, вслух прочитал все, что сказано о философии. Вера того же мнения: понять трудно. Перед ее глазами Уваров…
— Какое слово искала?
Вера опять зарумянилась. Что это с ней? Костя склонился над учебником, сморщил лоб. Химия тоже не легко дается…
В этот день Химоза провожал дорогого гостя, и ему было не до уроков. Проводы состоялись без музыки и песен. Краснотрубный граммофон молчал. Осиновский купец Петухов вполголоса докладывал штабс-капитану о разгроме чоновцами белогвардейской группы в пади Моритуй. Офицер слушал, разглядывал большие уши и мышиные глазки лавочника… Жаль, что не удалось наладить контакта с единомышленниками, скитавшимися по забайкальской тайге. А так хотелось подсказать им пути движения на Амур… Петухов, накручивая на палец кисточку скатерти, не говорил, а шипел:
— Чирьями сели на деревню комсомольцы. Мало их, а покоя не дают, все жилы тянут. Они донесли на станцию — больше некому. Одного, слава те господи, ухайдакали, но другие шевелятся. Закоперщиком у них учительница…
Правая щека штабс-капитана задергалась.
— Вы православный? — спросил он купца.
— Христианин! — Петухов не понял, зачем его об этом спросили, обернулся к Химозе, тот отвел глаза в сторону. — Истинно верующий!
— Я так и думал. — Черенком ножа штабс-капитан что-то начертил на столе, будто расписался. — Сходите в церковь, занесите комсомольцев в поминальник, закажите батюшке панихиду. Это будет за упокой убиенных, а затем помолитесь за здоровье тех, кто убирает с дороги антихристово племя… И, пожалуйста, делайте все тихо, смиренно…
Сказано яснее ясного. Глазенки Петухова заблестели, Химоза многозначительно улыбнулся, регент погладил лысину, пролепетал:
— Чудненько! Славненько!
И только врач железнодорожной больницы, с большой, как лошадиная, головой глядел в угол. Там стояла привезенная Петуховым бутыль со свежим самогоном. На столе скудно: черный хлеб, чуть тепленький чай, пустые пузатые рюмки. Штабс-капитан разрешил лишь по одной за единую неделимую Россию. Гость сегодня уезжает, в дороге надо быть трезвым. Оставаться ему здесь больше нельзя. Связь с поселковыми эсерами установлена, они будут стараться в меру своих сил. И уже стараются. Геннадий Аркадьевич составил список коммунистов, особо отметил активных. Он же вместе с купцом вручил гостю адреса каппелевских и семеновских офицеров, скрывающихся в окрестных населенных пунктах. Штабс-капитан побывает у таких одиночек, ободрит их, поможет соединиться, скажет, как можно пробраться на восток к своим, в Суражевку, или в китайский городок Сахалян, что против Благовещенска, на другом берегу Амура… Правда, не все здесь понравилось. Геннадий Аркадьевич — человек не военный — плохо подготовил Гогу Кикадзе, и тот не добыл ни одной винтовки. К счастью, все обошлось благополучно. Через некоторое время можно устроить нападение на склад чоновского оружия, условия позволяют, инструкции учителю даны… Штабс-капитана несколько беспокоит регент, у него не голова, а чердак с дурацкими нотами. Регент провалился в Заречье, его провели подростки, все об этом знают. Вот тебе и чудненько! Так много молодежи на свою сторону не привлечешь, а курс надо держать на молодых, нужно
Врач оторвал взгляд от бутылки, перевел его на штабс-капитана.
— Вот, на сына жалуюсь… Прошу у вас утешительных слов. Понимаете, бунтует шельмец! Не хочу, говорит, чтобы меня называли беженцем. Зачем ты, папа, от большевиков убежал, теперь у меня нет будущего. Когда ты, говорит, будешь порядочным человеком, чтобы я, вырастая, не стыдился твоего прошлого? Понимаете, о какой-то новой жизни хлопочет. Что ему обещать?
Не дожидаясь разрешения, врач сходил за бутылью, поставил ее на стол. Штабс-капитан поднял рюмку. Он знает утешительные слова и скажет их не одному заблуждающемуся сыну врача, а всей молодежи… Большевики, создав Дальневосточную республику, копают себе могилу длиной от Байкала до Тихого океана. Большевики не понимают, что на восток стеклись сливки русского общества. Здесь лучшие силы белых армий, здесь лучшие представители партий, не признающих коммунизма. Штабс-капитан близко к сердцу принимает письмо секретаря Хабаровского областного комитета эсеров о том, что эта партия в конце концов освободит страну от коммунистических палачей и жандармов. Силы собираются в могучий кулак.
Чокнулись и выпили. Штабс-капитан велел налить еще по одной, по последней, и обратился к врачу.
— Скажите сыну, уважаемый доктор, что теперь мы никуда не побежим, теперь мы будем только наступать. Вселите в сына дух бодрости и надежды, не отдавайте его на съедение комсомолу!
— Славненько! Чудненько! — восторгался регент…
Петухов подарил гостю с Амура шубу, чтобы он не мерз в трудной дороге. Молча посидели на прощание. Все облобызали отъезжающего.
— До свиданья, господа!
Штабс-капитан ушел на вокзал…
Дежурный по станции крикнул кондуктору Кравченко, что надо взять до Куренги одного пассажира, и свернутым зеленым флажком указал на человека в длинной шубе с высоко поднятым рыжим воротником. Тимофей Ефимович кивнул незнакомцу на тормоз хвостового вагона, а сам пошел вдоль состава к паровозу вручить машинисту путевку.
Колеса тяжело застонали, и застоявшиеся на морозе товарные вагоны медленно покатились. Тимофей Ефимович на ходу поезда вскочил на тормоз. Воротник скрывал лицо пассажира, белел только лоб да выглядывал кончик носа.
— Вы не здешний?
— Нет, — глухо буркнул в воротник незнакомец. — Разъезжаю по делам…
Он произнес еще какие-то слова, но из-за шума поезда их не было слышно. Тимофей Ефимович натянул на себя тулуп, сел на сундучок. По обеим сторонам железнодорожного полотна мелькали заснеженные сопки и леса. На пригорках и полянах торчали черные пни, наряженные в белые шапки. Скоро к полотну слева пристроилась ледяная лента реки и долго бежала рядом.
Пассажир, должно быть, устал топтаться и, поджав ноги, сел прямо на занесенный снегом и пылью пол тормозной площадки. Вагон сильно трясло. Покачиваясь, пассажир часто подталкивал Тимофея Ефимовича в спину. Временами он что-то напевал, потом затихал, наверное, одолевала дремота. От толчка на повороте он вздрогнул и стал напевать громче… Нет, Тимофей Ефимович не ослышался, его случайный спутник поминал в песне душистые гроздья белой акации.
Сидеть Тимофей Ефимович уже не мог. Поднявшись, оглядел пассажира. По-прежнему из мохнатого воротника торчал только кончик носа… Костя уверял, что не мог обознаться, проверяя документы кооператора. Этот тип сказал, что разъезжает по делам… Не по делам ли потребительской кооперации? Может быть, как раз двух последних слов и не расслышал кондуктор?.. Взять бы его за воротник и, как мешок с барахлом, выбросить с тормоза. Небось не успеет в карман за оружием сунуться… Но сначала надо убедиться, что это тот самый дворянин, в жилах которого течет голубая кровь… Можно открыться офицерику, напомнить ему отступление каппелевцев и горячий разговор в избе железнодорожника Кравченко. Нет, все это не то… Вспугнешь зверя — уйдет. А он нужен живым. Прейс, наверное, еще не напал на его следы…