С отцами вместе

Ященко Николай Тихонович

Председатель ревкома подошел к столу.

— Товарищи гражданы! К нам приехали представители рабочего класса. Теперича, в дальнейшем, они обскажут, какие перед нами во всю ширь поставлены задачи. Первый вопрос — что такое Интернацинал…

— Интернационал! — поправила его стоявшая рядом Анна Гречко.

— Я так и говорю — Интернацинал… Второй вопрос — жизнь молодежи при царях, при господах атаманах и создание комсомола… Этот вот высокий белобрысый, — он указал рукой на Митю, — будет Мокин, а этот, похожий на цыганенка, Комогорцев.

— Они

женатые или холостые? — раздался чей-то хриплый голос у порога. — Ежели холостые, мы им живо накостыляем, чтобы наших девок не завлекали!

— Это кто там вносит неясность? — председатель ревкома поднялся на цыпочки. — Предупреждаю, товарищи гражданы, слушать и не перебивать, а то на прошлой неделе буржуазный элемент на митинге не давал никому говорить…

— Какой элемент? Фамилия! — зашумело собрание.

— Какая тут может быть фамилия! Одно слово: китайские пельмени. Вот кто больше всех глотку драл!

— А ты не обзывайся! — обиделся кто-то у окна. — Какая же ты местная власть, ежели людей дразнишь!

— Народ так обзывает, не я! — огрызнулся председатель. — Галдеть тут нечего!

Федя поманил к себе пальцем Андрюшу Котельникова и спросил его шепотом, у кого и почему такое странное прозвище. Андрей сказал, что китайскими пельменями прозвали купца Петухова за большие уши.

Первым докладывал Митя.

— В настоящий текущий момент во главе угла стоит Третий Интернационал. Я вам все разобъясню…

— Пой, ласточка, пой! — донеслось с крайней парты.

Не обращая внимания на выкрик, Митя продолжал говорить. Первые две страницы он еще дома выучил наизусть, и сначала доклад шел гладко, а дальше Митя стал запинаться, путать слова, которые сам же написал неразборчиво, делать большие паузы. Анна, глядя на него, готова была заплакать. Неужели докладчик запутается, и собрание на веки вечные станет темой для злых пересудов? Митя перебросил сразу две страницы, прочитал их невпопад и остановился. В классе стало тихо-тихо. И вдруг громкий насмешливый голос:

— Вот, паря! Зараза, а не конек: съел полпуда — и не везет!

Перед глазами Мокина замелькали лица слушателей. И тут он увидел Химозу. Их взгляды встретились: у Химозы — насмешливый, у Мити — суровый, ничего не прощающий. В это время Анна, желая поторопить докладчика, дернула его за пиджак. Митя понял это по-своему: велят садиться, и опустился на табурет. Взглянув на снова притихшее собрание, он начал читать по книге, не отрываясь. Голос зазвучал громко и уверенно. Минут через двадцать Митя закрыл конторскую книгу.

Сразу же начался доклад Феди Комогорцева.

— Мы, большевики, всегда говорим правду в глаза…

На табурете, прихваченном с собой из дому, затрясся в смехе толстомордый мужик, подпоясанный красным кушаком.

— Глядите на него! — говорил он, указывая пальцем на Федю. — От горшка два вершка, а тоже — большевик. Материно-то молоко обсохло у тебя на губах?

— Обсохло, дядя! — нашелся Федя. — И знаешь, когда? Когда ты, мироед, свои карманы набивал, а я в тайгу партизанить

ушел!

В разных концах класса вспыхнули выкрики:

— Ловко отбрил! Этот зубастый!

— Лупи их, дьяволов!

Бородач засопел и отодвинулся вместе с табуретом дальше от стола.

— Мы, большевики, никогда не подкачаем! — сказал Федя, ободренный выкриками.

— В трубу его! — зло, как бы опомнившись от удара, заорал толстомордый. — Скулу набок своротим!

— У скулы хозяин есть, он может сдачи дать! — смело отрезал Федя.

Председатель ревкома забарабанил тощими кулаками по столу.

— Товарищи гражданы! Пускай представитель докладет до конца! Не дерите горло!

Шум улегся. Федя говорил легко, без запинки, не заглядывая в приготовленный дома листок. Слова пришли сами собой… Федин дедушка с малых лет гнул спину на помещика, молодым парнем участвовал в крестьянском восстании, и за это угодил на каторгу в Забайкалье. Отбыл срок, поселился под Нерчинском. Так и умер дед, не найдя на земле счастья. Федин отец крестьянствовал, но тоже из нужды выбраться не мог, ушел на заработки в город. Ни один царь не помог рабочим и крестьянам устроить жизнь так, как им хотелось. Федя родился при Николае Втором, дождался того, что этого царя убрали с престола. За Байкал пришла Советская власть, но ее задавили свои и заморские буржуи. Пожил Федя и при атамане Семенове — не сладко, убежал в партизанский отряд. В общем, ни молодому, ни старому трудящемуся человеку никто не даст освобождения, если он сам не постоит за себя. Помочь народу добить контрреволюцию и построить новую жизнь — вот чего хочет комсомол. Он, комсомол, родился в России и вот перешагнул к нам, за Байкал…

Первый раз развернул Федя перед собой бумажку и прочел выписанные из газеты строки: «…Брошенная в массу рабоче-крестьянской молодежи искра не потухла. Под спудом семеновской реакции она медленно, но неуклонно разгоралась…»

— Никто не потушит наши искры, — заканчивал Федя свой доклад. — Крикунов мы, большевики, видали всяких и не боимся их. Наша все равно возьмет! Идите к нам, парни и девчата. Вперед, товарищи!

Федя сел на лавку и посмотрел на толстомордого, тот показал ему большой волосатый кулак. В классе качались людские головы, слышался негромкий говор, будто по полю пробежал легкий ветерок и пошевелил пшеницу. Председатель ревкома достал красный, уже захватанный руками кисет, свернул цигарку.

— Задавайте вопросы, товарищи гражданы!

Его обращение потонуло в общем гуле. Курильщики полезли за табаком, кисеты пошли вкруговую. Удушливый дым от зеленухи-самосада поднимался к потолку, закрывая собой подвешенную на проволоке лампу без стекла.

Рябой парень, стоявший у печки, неожиданно обратился к Феде.

— А с чем едят твой комсомол?

— Запишись и узнаешь! — запросто ответил докладчик.

К столу пробился сутулый крестьянин в дубленом полушубке.

— Вот так… Допустим, мой сын вошел в комсомол. Какое ему жалованье положите?