С отцами вместе
Шрифт:
Домой идти не хотелось. Что скажешь матери? Она и так все время плачет… Шурка прошелся по перрону. Наткнулся на груды кирпича. Японцы возводили какую-то невысокую стену вокруг занятого ими старого здания. Постоял, посмотрел. Часовой закричал на него:
— Руски, нехарасё!
«Боятся, чтобы опять кого-нибудь из них не стукнули», — подумал Шурка и отправился в вокзал. Начал читать надписи на дверях, как будто раньше не видел их: касса, буфет, начальник станции, дежурный по станции. Эти надписи на эмалевых дощечках висят со дня постройки нового вокзала. А к дверям трех других комнат
Открылась дверь. Вышел офицер, наткнулся на Шурку.
— Ты чего здесь шляешься? Марш отсюда!
Шурка снова поплелся на перрон. На втором пути стоял маневровый паровоз. Из окошечка выглядывал Храпчук. Он поманил Шурку пальцем.
— Вот так здорово! Все учатся, а ты на станции баклуши бьешь?!
— Меня из школы исключили!
Шурке показалось, что эти слова он сказал бодро, улыбаясь, но машинист заметил, как дрогнул у парнишки голос.
— Лезь ко мне!
Храпчук протянул руку, и Шурка легко поднялся в будку «компашки».
— За что исключили? За сигареты?
Шурка хотел объяснить, что с ним поступили несправедливо, но заморгал белыми ресницами, ткнулся головой в замасленную тужурку машиниста и вдруг заплакал.
Машинист прижал его к себе.
— Ну, хватит! Мужику нехорошо реветь, — уговаривал он.
Шурка вытер рукавом слезы и сел на откидной стульчик перед окошком машиниста. Храпчук бросил в топку несколько поленьев, показал рукавицей на японских солдат, возившихся с кирпичами.
— Вроде как крепость с бойницами мастерят… Ты помнишь, Шурка, как читал вслух объявление японского генерала? Он чего говорил? Император послал свои войска в Сибирь наводить порядок, охранять наш покой… Нам, говорит, чужой земли не надо. А я сегодня был у японского коменданта. Карту Азии видел у него. В озеро Байкал воткнули японский флажок. Все врет японский император. Видишь, страшно им на чужой земле. Огораживаться начали. Брательник твой на востоке воюет, другие скоро поднимутся. Ты уже не маленький и понимать должен… Матери скажи все, как было, поверит она. После дежурства я забегу. Что-нибудь придумаем для тебя. Иди, а то коменданты тут часто рыскают и Блохин заглядывает!
С облегченной душой слез Шурка с паровоза. У пункта технического осмотра остановился. Вот оно, объявление японского генерал-лейтенанта. Посмотрел, нет ли кого поблизости, зацепил лист сверху и рванул. На стене остались клочья. «Если постараться, — ни одного целого не останется…»
Пошел по путям дальше. На столбах гудели провода. Они напоминали утренний звонок в школе. «Все в классе, а я…» Прислушался. Гудят провода. Японцы передают что-то, семеновцы, наверное, разговаривают… От Вани уже весточка не поступит. В комнате дежурного по станции сидят японцы и кричат в фонопор. Шурка пристально посмотрел на провода и вдруг представил их оборванными. Они извивались в пыли, болтались на ветру…
Зазвенел звонок. В коридорной толкучке Костю схватил за руку вихрастый паренек в очках.
— Я из восьмого «А», где учился Эдисон. Сегодня у Филаретки в двух сменах пять уроков закона божия. Но не должно быть
Костя встрепенулся. Да, да! За друга нужно отомстить. У классных дверей он догнал Веру Горяеву, шепнул ей обо всем.
— Передай девчатам!
Остановил Васюрку.
— Передай в своем ряду…
Заработал «беспроволочный телеграф». Предупредили всех, только Женьку Драверта обошли. Не взглянув на него, Костя сел на место.
— Как поживает твой друг Лежанкин? — ехидно спросил Женька.
Не глядя на Драверта, Костя ответил:
— Лучше тебя! Его свои бить не будут.
Женька завертелся на скамье.
— Берегись, Кравченко!
«Он писал, его записка», — подумал Костя. А Драверт шипел над самым ухом:
— Не хорохорься, а то и ты вылетишь из школы в два счета.
Костя сжал кулак и тихо предупредил:
— У человека, Женька, тридцать два зуба… В один прекрасный день у тебя не останется ни одного… Попробуй сегодня пикнуть на первом уроке!
Шумно отдуваясь, отец Филарет ввалился в класс. Ученики поднялись.
— Дежурный, молитву! — сказал священник, по привычке повернулся в угол, где висела икона божьей матери, сложил пальцы, чтобы осенить себя крестом. Но читать молитву никто не начинал. Медленно повернулся отец Филарет к ученикам, не разжимая пальцев. Борода его дергалась.
— Кто дежурный?
Молчание. Священник шагнул к первому ряду, заскрипели его сапоги:
— Евгений Драверт, кто сегодня дежурный?
— Я… не знаю!
И опять стало тихо. Филарет обвел класс лихорадочным взглядом и, оставив на столе журнал, быстро вышел.
Через несколько минут вместе с отцом Филаретом в класс влетел директор.
— Что здесь происходит?
Класс не шелохнулся. Директор, заложив за спину руки, бегал от доски до печки и обратно. Его голова беспрестанно тряслась на тонкой, морщинистой шее. Отец Филарет стоял около дверей, пощипывая бороду.
— Прекрасно! — говорил на ходу директор. — Вы будете стоять весь урок!
Директор мерил шагами классную комнату, ученики молча провожали его глазами. Такой тишины на уроках никогда не бывало.
— Драверт, вы можете сесть!
Женька медленно опустился на скамью.
— Девочки тоже могут садиться, а с остальными мы поговорим потом.
Девочки продолжали стоять. Вскочил на ноги и Женька Драверт.
— Ах, вот оно что! — почти пропел директор.
Он еще походил немного и снова обратился к ученикам:
— Кто объяснит, что все это значит?
Молчание. На одном из окон билась осенняя муха. Директор сел на стул и уткнулся в классный журнал. Скрип его ботинок прекратился, и стало еще тише.
Сорок пять минут прошли в глубоком молчании. На перемене к Косте подбежал вихрастый старшеклассник в очках.
— «Панихида» прошла?
— А как же!
— Скоро у нас начнется!
В тот день «панихида» по исключенному состоялась в четырех классах. В пятый отец Филарет не пошел. К концу второй смены стало известно, что кто-то прибил гвоздями к полу его калоши… На вечер было назначено заседание педагогического совета.