С отцами вместе
Шрифт:
На станцию по-прежнему прибывали с запада и отправлялись дальше на восток чехословацкие эшелоны. Мальчишки и девчонки шныряли вдоль поездов, продавали молоко, а чаще меняли его на мыло, сахар или какую-нибудь одежду. Из Читы, с востока, тянулись составы красных теплушек с японцами и семеновцами.
Свою казарму японцы обнесли кирпичной стеной с бойницами, должно быть боялись нападения. Ребятишки часто видели, как солдаты, прополоскав в котелке рис, выплескивали воду на свою крепость, надеясь, что покрытая коркой льда, она будет неприступной.
Армия японского императора преображалась и внешне. Солдаты и офицеры натянули на себя полушубки с меховыми воротниками, на головах у них появились ушанки, на руках — теплые рукавицы, которые держались на шнурке, как у детей. Обувались японцы в шубные ботинки. Даже на нос привязывали нашлепку. Вырядится так солдат и торчит на посту, согнувшись, винтовку зажимает под мышкой.
— Не климат им у нас, замерзнут, как тараканы! — смеялся Храпчук, выглядывая из обросшего инеем паровоза.
Как-то декабрьским утром из Читы прибыл Семеновский бронепоезд. На серых вагонах, из амбразур которых выглядывали дула пулеметов и стволы пушек, выделялась черная надпись: «Усмиритель». По поселку поползли слухи: «Будут пороть нагайками всех, кто сочувствовал или сочувствует большевикам». На улицах были расклеены листовки:
«От начальника 5-й японской дивизии.
Ко мне поступили сведения, что в последнее время вследствие создавшихся сложных обстоятельств многие люди смеют делать самые разнообразные догадки о действиях японских императорских войск.
Я неоднократно уже объявлял и теперь еще раз объявляю особо, что японская императорская армия находится здесь для защиты справедливости и человечности, а потому я, немедля и беспощадно, приму самые решительные меры по отношению лиц, нарушающих спокойствие и порядок.
Поселок притих. Но это только казалось… Вечером того же дня стало известно, что с шоссе в поселок Хитрый остров свернула лошадь, запряженная в сани. Возчика не было. В санях, как поленья, лежали пять мертвых японских солдат и один младший офицер. Рано утром подводы выехали на лесосеку за дровами. Проводником ехал русский. Он и проводил заморских гостей прямо к Матросу.
Проводник доставил Матросу также письмо от Усатого. Подпольный комитет давал указание скрывающимся в тайге людям серьезно готовиться к налетам на тылы противника.
Глава двадцатая
Отцы и дети
На уроке закона божия отец Филарет вызвал Кузю к доске. Прежде всего сделал замечание:
— Какой ты страшный: рыжий да лохматый! Почему волосы не причесал? Небось, утром поплевал на ладошки, чуть пригладил щетину и думаешь, что хорошо!
— Они у меня всегда торчком! — весело ответил Кузя.
— Торчком! — передразнил его священник. — Слово-то какое! «Отче наш» выучил?
— Эту молитву я давно знаю! — обрадовался Кузя.
— Прочти благоговейно! — отец Филарет встал из-за
Кузя вытянул руки по швам и затараторил:
— Отче наш, иже еси на небесах…
— Неправильно! — остановил его священник. — Надо произносить: на небесех!
— На небесех! — поправился Кузя. — Да святится имя твое, да приедет царствие твое!..
— Что, что? — отец Филарет сделал шаг к ученику. — Не приедет, а приидет! Сие значит — придет. Какой же ты бестолковый!
Священник сел к столу, придвинул классный журнал и обмакнул перо в чернильницу. С первой парты зашептали: «Плохо». Законоучитель снова поднялся со стула и начал ходить перед доской.
— Ты мне еще по священной истории не отвечал… Расскажи о вознесении господнем!
Кузя потер переносицу, посмотрел на потолок, повернулся к ученикам. На задней парте Пронька, прижавшись к стене, раскинул руки, потом плавно покачал ими, как птица крыльями. Кузе все стало ясно, и он живо заговорил:
— Сначала Иисуса Христа распяли на кресте, а потом он улетел на небо и стал богом!
— Постой! — отец Филарет недовольно покачал головой. — Нельзя так… Не улетел, а вознесся!
— Ну, вознесся! — поправился Кузя и, пользуясь тем, что священник оказался спиной к нему, замахал руками точно так же, как показывал ему Пронька. Ученики захихикали. Отец Филарет резко обернулся. Кузя, сделав последний взмах, опустил руки.
— Кощунствуешь, Кузьма Зыков? — Законоучитель подошел к Кузе. — Сейчас выйдешь из класса, а завтра пусть придет ко мне твой отец.
— Тятьку на германской убили!
— Пусть придет мать!
— Мамка не придет. Она по людям ходит белье стирать. Учись, говорит, как знаешь, а мне не до тебя!
— Скажи, что я зову!
Кузя безнадежно махнул рукой.
— Все равно не придет!
— Да почему же? — не отставал отец Филарет.
Переступив с ноги на ногу, Кузя сказал:
— У нас квартирант один жил, какой-то из ссыльных, его политическим звали. Он всегда мамке говорил, что на небе никакого бога нет, одна атмосфера. Там и сидеть-то негде. А на облаках не усидишь, они вроде пара… Это мы тоже проходили. И про французских братьев Много… Мно…
— Монгольфье! — подсказал на весь класс Пронька.
— Ага, — закивал Кузя. — На воздушном шаре за облака поднимались они и никого там не видели!
Священник выпрямился, придерживая на груди большой серебряный крест.
— Хватит! Разболтался! Где же теперь этот ваш квартирант?
— Он с Красной гвардией ушел! — охотно пояснил Кузя, радуясь тому, что может позабавить класс интересным разговором. — А мамка на бога давно рассердилась… Сколько молилась, на коленях стояла, в лампадке все масло спалила, свечи зажигала и все просила бога, чтобы тятьку немцы на войне не убили. А они все равно убили! Мамка даже иконы выбросила…
— Сгинь с глаз, сатана! — вдруг закричал отец Филарет, притопнув ногой.
Пулей вылетел Кузя в коридор.