Рыбья кость
Шрифт:
А зимой зелень тускнела, и обнажался бурый камень в черных узорах трещин.
Но Марш ездила сюда не для того, чтобы любоваться стенами.
…
Аэробус прибыл на платформу через полчаса. Марш сидела на самом краю платформы и курила, щурясь на проносящиеся внизу огни.
— Репорт за демонстрацию несовершеннолетним пагубных привычек, — просипел Аби.
Хоть бы раз утра доброго пожелал. Марш, не оборачиваясь, подняла руку и показала людям у себя за спиной разведенные указательный и средний пальцы.
— Репорт за оскорбление,
— Сколько? — мрачно спросила она, морщась от настойчивого бормотания.
Как жаль, что Аби нельзя заткнуть. Человек должен все выслушать, всех недовольных пересчитать.
«Интересно, что Аби сказал Леопольду? — вдруг подумала она. — Он же получил один крупный штраф. Официальный, наверное…»
— … за оскорбление. Ваш рейтинг понижен на четыре позиции.
— Всего-то? — хмыкнула она. — Как бы я начала день без порции общественного неодобрения.
Вдалеке тяжело загудел аэробус. Марш нехотя встала с платформы и отошла за линию — не хотелось попасть в трубу. Если уж она решит умирать — найдет способ получше, чем быть размазанной по разноцветной летающей железке.
Аэробус снижался медленно. Огромный и неуклюжий, с круглыми боками и злым острым носом, он навис над платформой мерцающим датчиками днищем, снижаясь так медленно, что Марш начала сомневаться, что вообще хочет куда-то ехать. Наконец, с шорохом выехал трап, зацепившись за приветственно выдвинувшиеся пазы. Люди на платформе не двигались. Раздался едва слышный треск, и по бокам трапа сгустились темные поля, которые должны были не дать пассажирам упасть и успокоить тех, кому было страшно идти по доске над разноцветной пустотой. Марш считала, что поля можно было смело делать прозрачными — люди бросились в переполненный аэробус так, как будто их эвакуировали из-под обстрела.
Она позволила толпе подхватить себя и втолкнуть на нижнюю палубу. Марш тут же вильнула в сторону и села на ближайшее свободное кресло — никто не хотел садиться на нижней палубе, еще и у входа, но именно там обычно и было единственное свободное место в давке. Пока остальные надеялись пробиться наверх, Марш успевала удобно устроиться внизу.
Дверь с шорохом закрылась. Тонированные борта аэробуса были прозрачными внутри, и Марш смотрела на людей, оставшихся на платформе. На медленно вползающие трапы и на то, как платформа, наконец, уменьшается, и люди уменьшаются, и только башни остаются огромными, белыми и несправедливо уродливыми.
Женщина рядом заерзала и что-то забормотала, но Марш не оборачивалась. Терпеть не могла разглядывать соседей.
Аэробус набирал высоту. Палубу заливало нарастающее гудение, а днище дребезжало и тряслось, как будто вот-вот распадется на пластины, разбросав людей по трубе. Неудивительно, что все первым делом щемились на верхние палубы.
Ее соседка зачем-то начала пробираться к выходу. Марш почувствовала, как начинает дергаться глаз, и это было вдвойне обидно, потому что глаза, который
Отвлечь себя мрачной шуткой не получилось — на сидение рядом снова кто-то сел. Марш надеялась, что ее заденут и не извинятся. Тогда можно будет отправить на соседа репорт за какое-нибудь травмирующее вторжение в личное пространство, а то и на непреднамеренное физическое насилие, если вдруг ей наступят на ногу.
— Вы летите в Старый Город? — спросил ее сосед. Громко, чтобы перекричать гул.
Голос был мужской. Этот человек поменялся с женщиной местами — значит, собирался донимать ее разговорами. Это было очень обидно.
Она не стала отвечать. И оборачиваться. Вроде правила, по которому нужно разговаривать с каждым мудаком, который решит рядом с тобой рот раскрыть, пока не ввели.
А если ввели — ну так она может и с еще одной позицией рейтинга расстаться.
— Вот по глазам вижу, что летите, — продолжал он.
— Думаешь, это смешно? — мрачно спросила Марш, все-таки обернувшись.
Рядом сидел парень в темном немарком комбинезоне. Парень был отвратительно жизнерадостный, полный, с ясными голубыми глазами. Его лицо, так же как ее, было покрыто жирной белой краской. Только он зачем-то нарисовал еще голубые линии на щеках.
— Простите, я… — он трагически заломил белые брови.
— Ты видел в отражении, что повязка светится, — перебила Марш. — Так что завали хайло, или я отправлю репорт за оскорбление чувств людей с ограниченными возможностями.
— За травмирующий акцент на объективном физическом изъяне штраф будет больше, — подсказал он.
— Аве Аби. Жалоба на травмирующий акцент на объективном физическом изъяне.
— Аве Аби. Репорт за оскорбление.
— Репорт за оскорбление. Ваш рейтинг понижен на треть позиции, — скрипнул Аби.
— Это за «хайло»? — равнодушно поинтересовалась Марш. — Ну молодец, меня оштрафовали на треть позиции.
— А меня — на две, — улыбнулся парень. — Нетерпимым быть дороже, чем хамить.
Его зубы были желтее, чем краска на лице, и Марш очень хотела, чтобы он закрыл рот и больше его не открывал.
— Я рада.
— Я тебя знаю, — заявил он.
Марш отвернулась. Там, внизу, тянулась бесконечная белая крыша четвертого квартала, разрисованная и исписанная. Сверху все рисунки и слова казались просто хаосом цветных пятен. Ночью это хотя бы красиво светится.
— Я тебя знаю, — повторил он.
— Молодец.
— Ты собираешь на свалках и разборках провода и аккумуляторы. Зачем?
— Делаю дома электрических зверушек для соседских детишек. Очень меня любят соседские детишки, как увидят в коридоре — сразу бегут, кричат «Тетя Арто, тетя Арто, чего нам принесла?» — бесцветно ответила она. — Что тебе надо от меня?
— Разборку закрыли, — сообщил он. — Меня зовут Бэлфоер. Бэл.
Марш почувствовала, как сердце пропустило удар. Даже манжета предупредительно сжалась.