Рыбья кость

Баюн София

Разборкой называли огромную свалку, куда свозили неликвидную технику со всего Младшего Эддаберга. Там можно было найти можно было найти все, что угодно — от старого боевого лабора еще с легальных Стравок, до почти рабочего настенного экрана. Но желающих копаться в мусоре находилось немного — у Старого Города была плохая репутация. Слишком много солнца для городских жителей, и слишком много тех, кто умел обходить ограничения Аби. К тому же техника была дешевой, а значит, не было смысла собирать что-то дома.

Но для

Марш-то смысл был. В своем квартале не купишь запал, горючее и пусковое устройство. Даже расходников для четвертого паучка не найдешь.

— Что значит «закрыли»? — Марш отвернулась от крыши пятого квартала.

Там, в вихре кислотных росчерков виднелось огромное, лазурно-синее «Отсоси!»

— Значит, что кто-то стукнул, что кто-то таскает расходники с разборки, — безжалостно ответил Бэл. — Для подрывной деятельности, — хохотнул он, только глаза его вовсе не смеялись. — Ну ты понимаешь.

— Нет.

Он не мог знать, зачем Марш ходит на разборку. Она была не единственной на шесть кварталов Младшего Эддаберга любительницей старья, а расходники, которые она забирала, одинаково годились и для взрывчатки, и для электрических зверушек на подарки соседским детишкам. Она за этим следила.

— Какие-то энтузиасты, — заговорщицки зашептал Бэл, наклонившись к ней, — из потрошков боевых лаборов со Стравок собирают хлопушки и фейеверки. Закладывают потом на пустырях, где совсем-совсем нет домов и поджигают. Красиво, конфетти во все стороны, искорки разноцветные. Небось детишки радуются.

— Надо же.

— И вот недавно на разборку пришли карабинеры. Подошли к другу моему, Фреду, значит, по головке погладили, леденец ему вручили — даже не синтезированный, представляешь! — и спрашивают, кто это хлопушки для детишек собирает? А Фред им отвечает — ну почем же я знаю, господа карабинеры, я тут никому не мешаю, всякое починяю, даже не знаю, что это за штука, а все равно починяю. И леденец грызет, да так, что зубы сыплются.

Марш слушала молча. Гладила кончиком пальца ребристый шов на рукаве, рядом с манжетой. Что-то слишком часто она стала к ней тянуться.

— А карабинеры посмеялись, они ребята вообще душевные, — беззаботно продолжал Бэл. — По спине его похлопали, по роже похлопали, и даже по яйцам пару раз попали, вот такие дружелюбные. И ушли. И сказали, что кто будет теперь барахло с разборки таскать — должен зайти в ближайшую часть и все зарегистрировать. И поделки показать не позже чем через неделю.

— Бедные детишки моих соседей, — мрачно ответила Марш. — Что же, значит я просто прогуляюсь по улицам, поразглядываю лепнину, сделаю пару записей и поеду домой.

— Жалко детишек-то, — улыбнулся Бэл. — Как они без зверушек?

— Как-нибудь, — она уже не могла сдерживать раздражения. — Или ты хочешь со мной запасами поделиться?

Она никак не могла понять, чего Бэлу надо — не то подозревает ее, не то открыто обвиняет,

а может, преследует какие-то другие цели. Но цели уж точно мутные, и лучше бы он эти цели держал от нее подальше.

— А ты за зверушками наблюдать любишь? — продолжал мурлыкать он.

Марш не любила. Она не любила зверушек, детишек, Бэла, аэробус и с трудом вспоминала, что вообще вызывало у нее теплые чувства. Повязка опять начала блюрить картинку, и от этого Бэл стал еще противнее.

Но ведь он спрашивал не для того, чтобы действительно показать ей зверушек.

— Допустим.

— А когда зверушки дерутся — расстраиваешься?

— Нет.

— Там, в Старом Городе, ну знаешь, за платформой, есть гнездо полевых мышек, — добродушно говорил Бэл. — Я им ношу иногда сыр. Мышки очень любят сыр.

— Допустим.

— Есть штраф за то, что человек — хреновый собеседник? — расстроенно воскликнул Бэл.

— Радуйся, что нет штрафа за то, что человек — навязчивый гондон, иначе ты бы уже сдох, — не выдержала Марш.

Он ничего не говорил по делу, только многозначительно шевелил перемазанными краской бровями и сыпал идиотскими метафорами про леденцы и мышек. Она всерьез жалела, что карабинеры дружески похлопали по спине друга Бэла, а не его самого.

Насмешка в голубых глазах Бэла стала ядовитой.

— Мышки в норках все время дерутся. Иногда приходят мышки из соседних норок. Они тоже любят сыр. Если мышки из соседних норок побеждают — моим сыра не достается. А из шкурок мертвых мышек, говорят, получаются милые зверушки, которые нравятся детям.

— Ах вот как, — улыбнулась Марш.

И расслабилась. Убрала руку от манжеты, откинулась на спинку сидения и прикоснулась кончиками пальцев к вибрирующему ледяному борту аэробуса.

Бэл не подозревал ее в поджогах, а если и подозревал — ему было плевать. Бэл был зазывалой с подпольных Стравок.

Вообще-то это было нелегальное развлечение, как и большинство развлечений, которые люди находили в Старом Городе. Но она давно не слышала отчетов об облавах и закрытии полигонов — скорее всего, Стравки давно были признаны безопасным нелегальным развлечением. На грани социальной приемлемости.

На самих Стравках она была всего несколько раз, и только на тех, которые действительно были безопасны — ей вовсе не хотелось ради зрелища расстаться с излишками рейтинга.

Если где-то есть свалка, на которой ржавеют неутилизованные боевые лаборы, то уж конечно найдутся умельцы, которые захотят их починить. Направлять их против людей было нельзя — оператора мгновенно насмерть забросали бы репортами. Но между собой их стравливать никто не запрещал.

— Я плохо… умею управлять мышками, — спокойно сообщила она Бэлу, жестами изобразив управление лабором через перчатки. — И у меня мало денег. Но меня интересуют шкурки… раз уж на разборку теперь нельзя.