Русский характер
Шрифт:
Их взяли в кольцо. Блокада была подобна затягивающейся удавке. Росло чувство обреченности, отчаяние брошенных на произвол судьбы.
Родина-мать, ты звала, мы услышали, думали десантники. Родина-мать, теперь твой черед услышать нас!
Эх, мать-перемать…
Бушевал шторм, волны сокрушали берег, за который вцепился десант, а фашисты сокрушали десант, вцепившийся в берег. Развалины Эльтигена, избороздившие его линии траншей и язвы воронок ежедневно меняли свои очертания, и люди тоже менялись, худея на глазах, ожесточаясь в своей ненависти к врагу и делаясь от этого одержимыми, почти святыми. В жизни всегда есть место подвигу. Даже если
Чтобы сломить дух эльтигенцев, фашистское командование распорядилось сбрасывать на плацдарм не только бомбы, но и листовки, а в редкие минуты затишья между обстрелами громыхали радиорупоры, вопящие на всю округу: «Солдаты Новороссийской дивизии, вас бросили… никакой помощи вам не дадут… никто вас не спасет, вы погибнете…»
Вы погибнете, погибнете, погибнете…
Сдавайтесь, сдавайтесь, сдавайтесь…
А бойцы, непроизвольно прислушиваясь к жестяным голосам, лопатили и перелопачивали заново тонны земли, твердой, каменистой, отнимающей много сил, оставляющей взамен голод и жажду.
Пить, пить, пить! Море было рядом, но настоящей воды, питьевой, катастрофически не хватало. Какое счастье набрать пригоршни мутной жижи из лужи! Какое счастье ловить пересохшими губами дождевые капли! А к колодцам не подступиться: на них направлены десятки пулеметов. Вокруг валяются продырявленные пулями ведра, бидоны, каски, котелки. Там же лежат продырявленные тела тех, кто каждую ночь подбирается к колодцам с этими ведрами, бидонами, касками, котелками…
Каждому знакомо выражение: «Умираю от жажды». Далеко не все знают, что это означает в действительности. А умирать от голода? Продукты иссякали. Суточный паек из ста граммов сухарей и банки консервов на двоих считался праздником. Десантники стали худыми, как узники концлагеря, а голоса у многих сделались детскими. И глаза были по-детски огромными. Иногда светящимися самой настоящей радостью. Это когда ночная вылазка на поля и огороды завершалась успешно. Например, уходили вчетвером, а возвратились втроем, но зато со свеклой или с картошкой. Или если удалось выспаться в тепле.
В тепле… Редкая удача. Становилось все холоднее и холоднее, а теплого обмундирования не было. Тоска накатывала. Продуктов нет, воды нет, боеприпасы кончаются, оружия мало. Сколько это может продолжаться?
Пока будет длиться блокада.
Чтобы сделать ее полной, немцы запустили в пролив самоходно-десантные башни с пушками и зенитными пулеметами. Против них, обшитых стальными листами, укрепленных бетонными плитами, низко сидящих, непотопляемых, оказались бессильны самолеты, артиллерия и торпедные катера Тамани. Восемь-десять барж ежедневно патрулировали пролив, не пропуская к плацдарму ни одного суденышка. Каждое утро в течение шестнадцати с половиной минут эти серые чудища, именуемые «плавучими гробами», с немецкой педантичностью расстреливали Эльтиген.
Снабжение десантной дивизии попытались наладить с помощью «ильюшиных», но фашисты встречали их ураганным огнем шестидесяти шести батарей зенитной артиллерии и армадами «Мессершмиттов». Отступились сталинские соколы. За дело взялись девчата из сорок шестого легкобомбардировочного полка, прозванные немцами «ночными ведьмами». Не на метлах и не в ступах – на крохотных фанерных самолетиках «По-2» носились они над нашими позициями, сбрасывая мешки, подвешенные вместо бомб. С выключенными моторами, со слезящимися от ветра глазами, на высоте сорока метров, чтобы не промазать в квадрат, помеченный кострами. Ведьмы, говорите вы? Нет, ангелы. Небесная рать. Сестры милосердного мужества, без которых у десантников
Как было на них не молиться?
Все красноармейцы без памяти влюблялись в этих девчат, понятия не имея, как их зовут и как они выглядят. Особенно влюблялись раненые. К концу операции их набралось очень много, раненых. Они постоянно умирали без надлежащего ухода, питания, лечения, но все равно их было очень, очень много. На дне водонапорной башни. В пещерах и норах, по пятнадцать человек на шестиместных нарах в два яруса, в чаду плошек, наполненных машинным маслом, в духоте, в темноте, в страданиях. На деревянных козлах в холодном хилом сарайчике с плащ-палаткой вместо вышибленной взрывом двери. Под скальпелем хирурга, то и дело сующего ладонь в пламя свечи, чтобы не свалиться от усталости прямо во время операции. Рукава халата засучены, сквозь марлевую повязку отрывистые команды: «Кохер! Зажим!»
Все, товарищ майор медицинской службы, закончились кохеры, закончились зажимы, нет больше стерильного белья, ваты, бинтов, нет автоклавов и бикс, осталась последняя бутылка эфира. Обходись подручными средствами. Сцепи зубы и держись.
Эльтигенцы держались. Все, как один.
И 7 Ноября, когда, несмотря на яростные атаки, отпраздновали двадцать шестую годовщину Октября…
И десять дней спустя, когда по радио сообщили, что около сотни бойцов и командиров, особо отличившихся при захвате плацдарма в Крыму, удостоены звания Героя Советского Союза, а гитлеровцы в отместку направили на десант две свежие дивизии, шестьдесят танков, артиллерийские полки, минометные и зенитные батареи. Гитлер лично приказал сбросить десант в Черное море. Мы сделаем его красным, заявил он, а бесплодную крымскую почву превратим в чернозем. Смешать их с землей!
С первого декабря на плацдарм начали накатывать такие ожесточенные волны атак, что командование все чаще устремляло взоры на север, в сторону Чурбашского озера. Ржавая болотистая пустошь простиралась до самой Керчи. Через эти топи прошли уцелевшие десантники. Прорвали вражеское кольцо, вырезали по пути несколько фашистских заградотрядов и, не останавливаясь для передышки, взяли Митридат. Такие это были люди. Так они умели драться.
А мы?
3
Поймав себя на этой мысли, Иван помрачнел. Он пришел сюда не за славой, а за алмазами. Не по приказу родины, а по воле охреневших от вседозволенности и безнаказанности фээсбэшников. Плюнуть бы на все да отправиться куда глаза глядят, да чтобы глядели они подальше отсюда. Но что тогда будет с Таней Токаревой? Что будет с этой совершенно чужой Ивану женщиной, от имени которой в груди разливается тепло, а голова идет кругом, как от хорошей дозы неразбавленного спирта. Она принадлежит другому, но достаточное ли это основание, чтобы покинуть ее в беде? Возможно. Только не для Ивана Долото.
Дойдя до кромки камышей, он остановился, осматриваясь по сторонам. Далеко-далеко, километрах в трех от озера, во мраке ползли светлячки автомобильных фар. Ивану не требовалось сверяться с картой, дабы определить, что там пролегает шоссе. То самое шоссе, по которому в сорок четвертом ползли танки и грузовики, набитые вооруженными до зубов эсэсовцами. А озеро, которое предстояло форсировать, когда-то пересекали вброд советские десантники, едва державшиеся на ногах от голода, усталости и потери крови. Они прошли.