Рус Четвертый. Рус-4
Шрифт:
— Я пошел к ним, жди меня, — зло процедил он. Его голову мутило: ярость, с трудом подавляемая при общении с супругой, глушила разум.
Это объяснение Гелиния не поняла, но сказать ничего не успела: повеяло колебанием Силы Эледриаса и муж на глазах растаял, растворился в ней…
Как ни надеялся Рус на свою Волю, но появиться в чертогах Эледриаса не получилось. Без приглашения — увы. Вместо увитой орхидеями беседки, вместо зеленой полянки, усыпанной красивейшими цветами, он очутился в сплошном изумрудном мареве, которое густотой напоминало плотную сметану, которую можно было резать и мазать на хлеб. Только Русу почему-то пришло в голову, что, пожалуй, бутерброда не выйдет — с куска соскользнет, свалится… а следом он взревел.
Вместе с криком уходила ярость и прояснялся
«Что же ты, Владимир Дьердьевич, не попытался ломануться сразу к Лоос, а? — мысли наконец-то зазвучали более-менее четко и, понятное дело, язвительно. — Испугался потому что, типа к дружку за подмогой полез. А какой он тебе друг, а? Защитник и Освободитель, твою вселенную! Тьфу, блин… А отчим? Хах! Смешно говорить, но надо пробовать. Хотя все они, сволочи, одним миром мазаны, дарки бы их задрали!.. Знаю же об этом…», — но все равно, почти не задумавшись, Рус ухнул, как ему показалась, куда-то в бездну.
Теперь он видел кроваво-красное небо без светила, а под ногами, — а они, черт побери, появились! — лежала раскаленная потрескавшаяся земля, прожигавшая даже через сапоги из кожи дракончика, которые удивительным образом не дымили и не думали плавиться. Рус рефлекторно попрыгал, что не уменьшило его страданий; ругнулся, догадавших, что это очередная глупая Френомовская «проверка», встал ровно, усилием воли отрешившись от жгучей боли. Успел удовлетворенно отметить, что это получилось — ступни гореть совсем перестали, — и нагло крикнул:
— Эй, папаша!
Пару секунд подождал. Как он и предполагал — ответа не последовало.
— Ну-ну, отчим мой названный, — теперь заговорил обычным голосом. Разве что предельно язвительно. — Ага, типа, «воин должен сам преодолевать» и все такое. Знаю, слышал. А какого же черта ты тогда паучиху на бой вызывал? «Чисто посмотреть на ваш спарринг»? — эти слова Рус преувеличенно прогундосил, при активной, явно издевательской «распальцовке». — И что? Удовольствие поимел? Поимел, поимел! Я знаю — самому битва понравилась. И вот лишил я её Силы… ну, большей части. Так она, тварь членистоногая, связалась с Падальщиком! Сына у меня украла, гадюка… и как, папаша, не поможешь?
Злость все еще продолжала рвать его нутро, но и в таком состоянии Рус помнил, как «дважды два», что имена Богов, в реальностях любых из них, лучше не называть. Это чревато тем, что сущность может откликнуться, да во всей своей мощи. Хорошо, если «придет» просто поговорить. А если воспримет призыв, как вызов на бой?.. К Эледриасу он «шел», желая и надеясь попасть в его чертоги. Не получилось, и хвала богам, что разум его перекрыло и он просто заорал. С Защитником-Освободителем, надо честно признать, отношения у пасынка Френома были скользкие. Другое дело — «отец»…
— Френом!!! — плюнув на все, Рус завопил это Имя во всю глотку. Однако, все же постарался придать крику самые миролюбивые, зовущие интонации.
— Что, сынок, припекло? — насмешливый и совсем негромкий голос раздался сразу отовсюду, а «сыночек» оказался в окружении разномастных Духов, причем человеку почему-то мнилось, что так было всегда, испокон веков и стоит он на этом самом месте тысячелетия.
Рус невольно передернулся, отгоняя испуг «потеряться в веках», и одновременно радовался, что Бог явился не в виде аватара — значит, битвы не будет. Побывав в шкуре бессмертной сущности, землянин помнил: сражаются они исключительно в «телесных» образах и боги сами не ведали, почему так сложилось. Успокаивали себя тем, что, мол, «так честнее»…
— Тебе бы, сынку, с этим вопросом к мамочке-Создательнице того мирка обратиться, — речь, как и во внутренней вселенной Руса, велась на неизвестном языке, но землянину слышался родной русский — он понимал каждую интонацию, каждый нюанс. Уловил общую иронию сказанного и насмешку-пародию на «Тараса Бульбу»: Френом особо выделил «сынку». С намеком, не иначе. — Поплакаться ей в подол, а она, глядишь, и пожалела бы тебя, бедненького.
— Кончай шутить, папочка! Дело серьезное… —
— Экий ты торопыжка, — Френом и не думал прекращать играться. — Какие вы все же людишки слабенькие! Ну, пропал один сынку — другого родишь! Хах! Кстати, я могу устроить, что бы ты самолично… ха-ха-ха! Хочешь? — у пасынка непроизвольно дернулась щека. — Но только здесь, у себя. В тварных мирах это все же не моя прерогатива. Ты согласен?
— Завязывай с цирком, Френом! Не смешно.
— А мне наоборот, весело! Дай старику поразвлекаться, не будь таким серьезным! — вдруг тон его изменился. — Ты ко мне пришел — не я, ты просишь, что недостойно воина, — не я! — последнее предложение прозвучало крайне серьезно, с нотками презрения.
— Да знаю я! — вспылил Рус. — Пришел попробовать: да — да, нет — нет, тогда сам буду разбираться! Трудно прямо ответить?
— А ты не наглей, сыночек! Ты вместе с сыном голову потерял. А увидел стонущую жену — к нам побежал! Вспомнил, недоумок, о своей божественности и, как дурак, обратился ко мне в человеческом образе. Тогда ты на коленях должен стоять и молить!
И сразу, без должного классического продолжения: «Я тебя породил…», — гигантская сила, как тысячетонная скала обрушилась на Руса. За доли мгновения хрустнули кости, лопнул череп. Кровь, мозги, внутренности расплющились, превратившись в идеально круглый блин толщиной в микроны. Человек не успел почувствовать боли — его просто не стало, он перестал быть…
На какой-то жалкий, еле осязаемый момент, ужас умирания успел обнять Руса. И сразу наступила тьма и тьма. Везде. Неосязаемая, бесчувственная. Даже сама темень не ощущалась: то было ничто и он сам был никем. Страх, паника, тоска, удушье — душа стонала. Она даже не металась, потому как понятия «движение»: ни материального, ни мысленного — не существовало. Исчезло само ценное, что боится потерять каждый — пропало «Я».
Так продолжалось вечность. Это была смерть…
Прошло лет, эдак, миллион. Частичка души человека, некогда носившего много имен: Владимир, Вовчик, Чик, Рус и Русчик — что, кстати, является прерогативой исключительно смертных Разумных, — осознала себя. Сразу. За краткий миг. Если бы стронный наблюдатель смог попасть в ту нереальность… ну, предположим. То он бы разглядел, если бы, конечно, умел видеть без света, маленькую песчинку. Приблизившись близко-близко, наподобие микроскопа, он распознал бы в той частичке человеческую фигурку. А если бы тот мифический «сторонний наблюдатель» был бы знаком с теологией, — не земным, «настоящим», хотя… никто не ответит, где «настоящей», — то его брови поползли бы на лоб: вот она, пресловутая Воля — жажда, страстное стремление к достижении цели, способность к напряжению сил. Ежедневная, ежеминутная, ежесекундная борьба с собой, с внешними обстоятельствами, — несмотря ни на что; абсолютная вера в себя — идеальная Воля, не разбавленная бренным смертным телом, не ослабленная «лишними» чувствами и знаниями. А тот факт, что эта частичка души имела вполне человеческую форму, — вызвало бы крайнее удивление. А то, что Воля была одета в синие штаны из плотной парусины, в вязанную из овечьей шерсти кофту, которую покрывала короткая не запахнутая кожаная куртка черного цвета, а сам человечек был подстрижен «под ежик» и лицо его — худое, немного вытянутое, с узким слегка горбатым носом, густыми, но не сросшимися бровями, со впалыми бритыми щеками и тонкими, упрямо сжатыми губами, — повергло бы «богослова» в ступор. В состоянии оцепенения, ученый не смог бы оторваться от лица незнакомца. И когда найденыш распахнул бы свои серые глаза и зачем-то оскалился, оголив идеально белые ровные зубы, то излишне любознательный индивидуум, — не важно из какого мира, — скончался бы от разрыва сердца. Нет, это, пожалуй, перебор. Но он точно бы вылетел из той нереальности со скоростью стрелы и постарался бы забыть тот кошмар, уверив себя, что это был всего лишь страшный сон — результат ночных бдений за умными книгами. Помолился бы и взял внеочедной отпуск.