Рус Четвертый. Рус-4
Шрифт:
— Как ты меня обидел, милый, если бы ты знал! — Лоос болтала. Иногда, как обычная женщина поймавшая вкус победы, уверенная, что «мужчинка никуда не денется», забывала следить за речью. Но не забывала стягивать с Руса одежду. С непривычки это получалось медленно. — Балаган — балаганом, но сущности ты меня лишил по-настоящему… сейчас ты за это ответишь… — к несчастью для неё, в Русовской вселенной она могла мыслить исключительно по-человечески: одним осознанным потоком актуальных размышлений. Забегая вперед, можно сказать, что только это спасло Руса.
— Милый… ненавистный ты мне, Рус… А ты мог бы тогда меня добить. Сейчас бы
— А знаешь, что я сделаю с твоим отпрыском? Знай — я его не убью… я сделаю его своим посвященным… ты только представь: он станет первым мужчиной, посвященным мне — Богине деторождения! Что, разве не весело, отец?.. Эй, птенчик, не опадай… ты еще не входил в свою Богиню… ты рад, Вовчик?.. Ну, не перевозбуждайся, будь внимателен к своей госпоже…
И это последнее слово сыграло роль пресловутой «последней капли» в чашу, переполненную «пугалками», которых совершенно не обязательно было озвучивать. Совсем Лоос в мире Руса очеловечилась. Даже можно сказать «обабилась».
«Госпожа», вкупе с сексуальным желанием, включила цепочку ассоциаций, дошедшую до ненавидимого всеми фибрами души лоосского рабства. Рус, несмотря на продолжающееся действие путающего мысли, не дающего сосредоточиться Слова-паука, — словно очнулся от ночного кошмара и наконец-то напряг Волю. Сильно помог ему в этом «звонок» от Гелинии, который, оказывается, разливался по всей голове. И еще одна мысль была ему ненавистна: Гнатик — посвященный Лоос, то есть фактически её раб! Он искренне пожелал сыну лучше смерти, чем такой участи — и это прорвало плотину окончательно.
«Тьфу, черт! Гнатик, прости! Не смерти я тебе делаю, а наоборот… но если уж… какой если!!!», — и Рус со злости сформировал первое Слово.
Паук на груди растаял, будто его не бывало. Лоос, шумно дыша и, для большей чувственности закрыв глаза, пыталась направить снова опавшего «птенчика» в свое горячее лоно. В случае успеха этого действа, произошло бы не просто соитие: случилось бы что-то подобное порабощению. Не в прежнем виде, а в другой форме: в такой, о которой и сама Лоос, вернее, её аватар — образ «простой» женщины, не имела ни малейшего представления. Но в том, что «Рус станет её» — не сомневалась.
От возбуждения она ничего не замечала, а только злилась и что-то шептала — теперь Рус не слышал, что именно: связующее их сущности Слово тоже пропало, причем Рус сам не заметил, когда успел его разрушить. Дальше он её оттолкнул и, не мудрствуя лукаво, поджег.
Лоос горела стоя. Её зеленые глаза постепенно обрели осмысленность и она… дико захохотала:
— Учись! — захлебываясь
Рус в сердцах его пнул, обжег себе голую ступню, плюнул, ругнулся и развеял дымящий и воняющий образ оборотня. Оглядел себя — голого, взвыл, пожалуй, досадней чем любой настоящий волк или уважающий себя оборотень, и оделся. Теперь в «нормальную» кушинарскую одежду.
«Гелиния, блин, достала своими «звонками» — голова трещит! Ой, прости, спасибо тебе, конечно, Солнце, но… Нет, не успел я тебе изменить… вроде… черт, да какая разница!..», — успокаивал себя и понимал, что здесь был настоящий аватар богини, а не ослабленный образ, и если бы это случилось, то… уставшая голова отказывалась исследовать явно нехорошие последствия того действа и Рус, в который раз отмахнувшись от решения неактуального вопроса, вызвал, наконец, Гелинию.
Далее состоялся неприятный разговор, итогом которого стало Гелинино обещание, с размытым смыслом «больше ни за что и никогда!», если Рус вернет сына «непременно живым и здоровым!». Она чувствовала неискренность, путанность объяснений о том, что двигало похитителями; подозревала, что муж скрывает истинные причины попытки убийства и точно знает мотивы похищения, но почему-то молчит. А бывший землянин не хотел приплетать сюда лично Лоос, не желал в данный момент открывать свое иномировое происхождение, при этом искренне досадуя: «Давно надо было рассказать! Дурак я!.. Но сейчас точно не время… завтра-послезавтра… успею еще!». Поэтому объяснения и вышли несуразными. В конце концов, он привычно свалил все на некие свои «откровения», которые у пасынка могущественного бога порой возникают.
Потом он вызвал командира смешанной кушинарско-этрусской экспедиции, князя Гариланта (как и сам Рус, по этрусским меркам он был неприлично маленького роста).
— … учим твои «заветы»… по оговоренному маршруту экспедиция прошла тысячу миль. — Докладывал Гарилант, не показывая своего удивления от раннего вызова. Тем более так, через душу: где он, конечно же, бывал, но все же есть прекрасные амулеты… — Признаков большой земли пока не замечено.
— Отставить прежнее задание! У меня украден сын… подробности сейчас излишни! Есть веское подозрение, что его везут на тот континент и вероятнее всего из Гроппонта. Немедленно развернуть корабли на юг и как можно быстрее выйти на основные торговые маршруты между Ойкуменой и Мулем… об исполнении доложить.
— Слушаюсь, князь! Разрешите приступить к исполнению?
— Разрешаю. Иди, князь, — хотел уже отпустить Гариланта, как тот предупреждающе поднял руку:
— Нам досматривать все суда? А как мы узнаем твоего сына? Можно попросить тебя дать мне его мыслеобраз? — говорил внешне спокойно, но чувствовалось, что он пребывает уже не здесь, а на палубе флагмана… и командует, орет во всю глотку.
— После, князь… через день… примерно. Раньше дойти все равно не успеете… — едва договорив эту речь, причем, на глазах слабеющим голосом, «четвертичный царь» отпустил отражение командира своего океанского воинства.