Рулетка колдуна

Гейман Александр Михайлович

Браннбог готов был всю жизнь простоять так, любуясь дивным видом и волшебной госпожой замка и упиваясь невыразимо чудесной мелодией, звучащей откуда-то из-за зеленого холма. Но ему захотелось приблизиться, и тогда он обратил внимание на большого золотого змея. Почему-то Браннбогу показалось, будто змей сторожит эту королеву-фею, и может быть, она в плену у него. Не медля, он взял наизготовку копье и был уже готов бросить свою лошадь вперед, чтобы поразить золотое чудище. И вдруг какая-то тень набежала на него. Впервые в жизни он испытал настоящее сомнение. А нужен ли он там, в этом дивном прекрасном мире? — вот что подумал Браннбог Трор. Он был рубакой, готовым убийцей своих братьев, ничем больше, а та госпожа-фея… Она глядела

куда-то вдаль, не замечая Трора, не призывая и не ожидая никакого спасения — что ей этот туганчирский дикарь? И что такому, как он, делать рядом с ней?

И с горечью и ужасной болью Браннбог поворотил лошадь прочь — и когда он сделал это, его вдруг пронзила новая мысль. Он совершал ужасную, непоправимую ошибку — понял Браннбог. Какая разница, кто он и знает ли его госпожа! Его дело быть рядом, служить ей, сразить чудовище — а там пусть она его хоть всю жизнь не замечает. И Трор второй раз за несколько минут — и за всю жизнь — переменил решение. Он вновь повернулся к видению.

Но оно уже таяло, истончалось на глазах, и подковы его лошади, брошенной в галоп, так и не простучали по камню дороги, ведущей к чудесному замку. Браннбог соскочил с лошади и в отчаянии бросился на землю. Два чувства разрывали его сердце: огромное, невыносимое счастье от чудесного воспоминания и столь же невыносимая тоска и боль от сознания потери.

Тут-то его и разыскали двое отшельников-волхвов — они принесли весть о смерти отца, Ворона Трора. Браннбог отправился в Туганчир, на турнир соискателей короны — но его мысли были далеко от предстоящего боя. Теперь престол и победа в битве и даже сама битва утратили для него всякую ценность. Его с детства готовили к бою, к войне, к смерти — но что все это значило рядом с тем видением? Можно было вырезать всех своих братьев, да хоть весь Туганчир, хоть всю Анорину — это не зажгло бы в небе лазурное солнце и не открыло бы ворота чудесного замка. Сражаться, жить, победить, погибнуть… какая разница… а значит, все побоища и все престолы не стоили гроша ломаного… разве что он поднялся бы на волшебный престол Астиаля — мелькнула у него неясная мысль, но тогда он не додумал её до конца.

Он знал одно — предстоящее побоище ему отвратительно, и у него нет никакого желания ни побеждать, ни всходить на трон Туганчира. Он и ехал-то лишь затем, чтобы отвлечься от своей тоски по видению в Золотой Дубраве. Однако все пошло так, как не ожидал ни он сам, никто другой. Как выяснилось, власть в Туганчире была в руках у Нейаны — Ворон Трор был мертв, а половину гарифов она крепко держала в своих руках. Из жен же Ворона Трора мало кто был жив, Нейана позаботилась об этом. Она даже бабку Трора, солонсийку, урожденную графиню Уварра спровадила на тот свет, чтобы никто не мог помешать ей. Весь Туганчир боялся рыжей ведьмы, а Дубок, Санги, иные из детей Ворона Трора — они уже истлевали в земле, задолго до поминального турнира. Получалось, Нейана зря сохранила жизнь Браннбогу тогда в ущелье, он был теперь самым серьезным соперником Сэпира, — пожалуй, лишь он и мог остановить этого длиннорукого паука… Но оказалось, Нейана хочет именно этого.

Так уверяла Трора сама Нейана на устроенном ей тайном свидании. Рыжая колдунья призналась ему в любви — по её словам, она воспылала страстью к Браннбогу как раз тогда в ущелье. «Мы будем вместе править Туганчиром — ты и я», — говорила Нейана Трору. Она предложила ему помощь. «Я знаю, — говорила эта ведьма, восхищенно разглядывая Трора, — ты и так всех можешь победить. Но не жди от моего урода-сына честной битвы — он стал кое-что смыслить в магии. Но ничего, я защищу тебя от порчи». И в доказательство своей любви Нейана предложила Трору убить Сэпира — ещё до турнира. В другое время Трор заподозрил бы ловушку. Но сейчас ему это было безразлично — ловушка или нет, он не собирался ни о чем договариваться с убийцей своей матери и без церемоний выставил её вон.

После госпожи лазурного мира ему и думать о Нейане было противно. Но та поняла по-своему. «Ты боишься подвоха? — улыбнулась колдунья. — Зря. Я ещё докажу тебе свою любовь».

Потом был турнир. Браннбог уложил всех. Правда, он никого не убил и даже не покалечил. Он просто валил их с ног или выбивал руку из плеча — в общем, просто делал свою победу очевидной. И все это время в ушах его звучала та дивная мелодия, — как выяснилось позже, её слышали и многие другие, но тогда было не до того, чтобы удивляться этому. С Сэпиром он сошелся под конец — сын Нейаны, в нарушение всех правил, вступил в турнир после всех, но Трору это было безразлично, а остальные братья уже были повержены — и о чем они могли спорить. Этот бой вышел потяжелей — колдун принял обличье какого-то хищного зверя, прыгучего и длиннолапого, но все, что Сэпиру удалось, так это оцарапать Браннбогу левую руку. Правда, Сэпир пытался пустить в ход какое-то злое колдовство, навести на Трора порчу. Но едва это случилось, как чудесная труба зазвучала громче, и Браннбог стряхнул с себя сэпировский морок. Нейана, казалось, была удивлена — она поняла произошедшее, но не знала, чья это была помощь. Если она сама и собиралась это сделать, как обещала, то её опередили.

А Сэпир бежал — позорно, опять-таки против всех правил, теряя не только право на корону, но и на жизнь — отныне его мог и должен был убить любой туганец при встрече с отступником. «Верни своего сына, Нейана! — кричали гарифы. — Он должен умереть с остальными смертниками!» «Нет, — отвечала Нейана, — это не нужно. Сэпир не сын Ворона Трора, он не должен был биться здесь и теперь не должен умереть». «А зачем же тогда ему позволили?!» — взорвался народ и знать. «Я хотела, чтобы победа достойного была украшена хорошим поединком», — объяснила Нейана — и ей предпочли поверить.

И вот, все гарифы и народ принялись славить нового короля — Браннбога Трора. Нейана распорядилась прикончить побежденных — а были среди них и вовсе дети тринадцати лет от роду. «Стойте! — приказал новый король. — Моя воля в том, чтобы прекратить эту резню. Отныне никого не будут убивать после турнира. Довольно — вся Анорина смотрит на нас как на орду дикарей из-за этого обычая». «Но без этого ты не можешь стать королем. Как же ты тогда будешь править? — возразили гарифы. — Твои братья затеют распрю, добиваясь короны, и вместо них кровью умоется весь Туганчир». «Моим братьям достаточно будет принести клятву на верность мне и народу Туганчира вместе с ними», — отвечал Браннбог, полагая это выходом.

Надо было слышать, как хохотала над этим Нейана и гарифы. И самое удивительное, возмутились братья Трора. «Не оскорбляй нас, ты, люденец! — кричали они. — Или ты убьешь нас, или мы — тебя!» Ведь их с детства учили, будто единственное достойное в жизни — это бой за корону, и жить, не пытаясь её вырвать из рук соперника, они посчитали для себя бесчестьем. «Хватит братоубийства, — стоял на своем Браннбог. — Я не буду никого убивать!» И тогда разъяренные братья под ободряющие крики народа накинулись на Трора все сразу — а ведь биться они все-таки умели.

Вот в этом бою Трору пришлось не легче, чем в том ущелье. Но теперь его вела все та же чудесная мелодия, и даже — так тогда показалось Браннбогу Трору — раза два или три по небу проскальзывали какие-то лазурные всполохи — и Трор держался. Сначала стоял общий гул — все желали смерти самоуправному королю. Но видя этот бой, превосходивший все, что им до того приходилось видеть или даже слышать, народ и знать смолкли — и битва продолжалась в полном молчании.

Трор снова уложил всех. На сей раз, ему не удалось уклониться от крови и убийства, хотя большинство братьев все же ещё оставались живы, только не могли сражаться. Они валялись по двору среди луж крови, кое-где вповалку, грудой, стонали и хрипели бессвязные проклятия.