Рубеж
Шрифт:
— А может, отдохнете с дороги? — спросил Нечаев.
— Какой уж тут отдых после таких встрясок, — вздохнул Мельников. Помолчав, спросил: — А как ракетчики себя чувствуют? Командир не поднялся с койки?
— Ходит уже, — приободрившись, сообщил Ерош. — Теперь к нему, товарищ генерал, пускают свободно и в любое время.
— Хорошо. Значит, беда миновала.
— Миновала, — подтвердил Нечаев.
В кабинет комдива вошли молча. Раздеваясь, Нечаев нетерпеливо спросил:
— Ну что там, на военном совете? Проработали нас крепко?
— А вот сейчас расскажу. — Мельников
Жигарев и Осокин пришли настороженные, понимающие, что разговор предстоит не из веселых. Однако Осокин всячески старался скрыть тревожное чувство. Жигарев нервно поджимал и кривил губы, а когда услышал о наложенном на него взыскании, не сдержался, выпалил:
— Все понятно, товарищ генерал! Значит, главного виновника событий произвели в герои, а тому, кто прикладывал все силы, чтобы предотвратить происшествие, коллективно по затылку надавали. Что ж, так мне и надо, радетелю. Так и надо! — Он гневно блеснул глазами. — Но я знаю, товарищ генерал, чего стоит изобретательская возня майора Жогина. Показуха это! Показуха, и больше ничего! — Широкое лицо Жигарева побагровело от возмущения. — Ну ничего, я молчать теперь не буду, товарищ генерал. Я напишу в министерство...
— Зря вы горячитесь, — строго остановил его Мельников. — Майору Жогину я привез авторское право на его планшет. Об этом, надо полагать, знают и в Министерстве обороны.
Нечаев радостно округлил глаза.
— Конечно, знают! — просиял он. — Это же победа!
— Не просто победа, Геннадий Максимович, а победа, чуть было не стоившая ее автору собственной жизни, — заметил Мельников и перевел взгляд на Жигарева: — Так-то вот, Илья Михайлович.
— Да чего тут толковать? — заметил молчавший все это время Осокин. — Урок для всех нас, хотя и горький, но внушительный.
— Вот именно, — подтвердил комдив.
Жигарев словно никого не видел и не слышал. Озадаченный и хмурый, стоял он посреди кабинета.
— Теперь необходимо партийные и комсомольские собрания во всех частях провести по этому вопросу, — предложил Нечаев.
— Обязательно, — сказал Мельников. — Нельзя ни в коем случае допустить, чтобы подобное происшествие повторилось, Геннадий Максимович.
Глава пятнадцатая
1
Неделю над степью бушевал буран. Но жизнь в Степном гарнизоне шла по-прежнему размеренно и строго. Полевые тактические занятия сменялись стрельбами, занятия по изучению боевой техники — вождением. А по вечерам, едва выдавались свободные минуты, солдаты спешили в свою только что открытую чайную, чтобы за горячим самоваром неторопливо потолковать по душам.
Сегодня в чайной было особенно людно. За круглыми столиками, уставленными вазами с печеньем и московскими пряниками, хозяева принимали дорогого гостя — Зосиму Евстигнеевича Зябликова, участника Великой Отечественной войны, кавалера солдатского ордена Славы всех трех степеней. Приехал он еще утром. Весь день провел на ногах, знакомясь с солдатскими казармами, парками боевых
С того момента, как гость переступил порог чайной, прошло уже более получаса, однако свыкнуться со здешней обстановкой он все еще не мог. Его удивили стулья, похожие не то на детские ванночки, не то на носы от лодок. Он по-хозяйски поинтересовался, не слишком ли дорого обошлась эта чрезмерно модная обстановка.
— Видите ли, Зосима Евстигнеевич, хотели было оборудовать помещение поскромнее, но командование решило удовлетворить желание солдат, — объяснил ему Шаповалов.
— Это, конечно, если решило командование, то разговору быть не должно, — согласился гость, однако долго еще ощупывал узловатыми стариковскими пальцами диковинную обшивку стульев и все вздыхал каким-то своим мыслям.
Но больше всего удивило бывалого солдата красочное оформление, которое украшало стены чайной.
— Это кто же у вас такой мастер мудрый? — спросил он с колючей усмешечкой.
— А вот он, — Шаповалов показал на сидевшего через стол от него рослого и розовощекого ефрейтора Бахтина, — наш гарнизонный художник.
Гость перевел свой внимательный взгляд на Бахтина.
— Ну если так, обрисуй мне, старику, какого сорта птицу ты поселил тут для всеобщего обозрения?
— Так вы сами определите, Зосима Евстигнеевич, — попросил смутившийся вдруг Бахтин.
— Стараюсь, да не могу, мил человек. — Гость поправил очки на ослабевших, но все еще живых и лукавых глазах и опять пристально вгляделся в художественное изображение. — Вроде бы журавль должен быть. Ан, окромя длинной шеи да головы с клювом, никаких журавлиных признаков не примечаю.
— А вы, Зосима Евстигнеевич, и не сильтесь примечать. Тут ведь все для настроения дано, символично, так сказать... — продолжал наставлять гостя задетый за живое Бахтин. Он даже встал из-за стола и принялся размахивать своими длинными руками, стараясь привлечь внимание придирчивого старика к общей панораме оформления. — Вот и скажите, Зосима Евстигнеевич, что вы тут улавливаете?
— Извини, мил человек, но журавля, как ни силюсь, уловить не могу.
Солдаты, заинтересовавшиеся неожиданной полемикой, оживились, начали подбрасывать колкие реплики: — Правильно, журавля ты, Бахтин, не ухватил.
— А его коршун ощипал. Хорошо, что шею оставил.
— Ладно, «коршун»! Раньше-то молчали, — упрекнул товарищей уязвленный ефрейтор.
Зябликов, повернувшись к Бахтину, по-дружески шепнул, чтобы никто, кроме него, не слышал:
— Мы же с тобой спорили. Забыл?
Но тут Зосима Евстигнеевич, видно, смекнул, что неловко в гостеприимном доме неприятный разговор вести.
— Я ведь что, я прямо, по-солдатски. Да и греха тут большого, пожалуй, нет, с этим журавлем. Ну возьми ты, мил человек, да подрисуй ему крылья. Невелик ведь труд, а птица в законную форму войдет и нарушать человеческого представления о себе не будет.
Молчавший все это время Шаповалов спросил гостя:
— А вы, Зосима Евстигнеевич, видать, к живописи большое пристрастие имеете?