Рубеж

Рыбин Анатолий Гаврилович

— Не знаю, не имел вроде, а пулю под лопатку получил аккурат за нее, живопись. И главное, в самом конце войны, в Берлине.

— Любопытно. Может, расскажете?

— Почему же, теперь можно, дело прошлое. — Гость снял очки с переносицы, аккуратно протер их белым носовым платком, будто приготовился к чтению книги. Подумав, тяжело вздохнул: — А все же, сказать по правде, и теперь обидно. Уж очень случай досадный. Право. К самому фашистскому штабу мы подошли в ту пору. В него уже проникли...

— В рейхстаг, что ли? — спросил Шаповалов.

— Туда, мил человек,

туда, — уточнил гость. — И потому как фашисты не сдавались, мы тоже своего ожесточения не сбавляли, дрались за каждый пролет лестницы, за каждый этаж. И тут вдруг в одном из занятых залов увидел я большую картину. На картине той мать с ребенком, ну прямо живые, живые. Сидят этак мирно в саду на скамейке. Перед ними пруд с деревянным мосточком, березы. Ну точно как у нас. Это что же, думаю, получается? Как же это, думаю, Гитлер при такой чувствительной живописи мог приказывать женщин и детей в специальные лагеря собирать и уничтожать беспощадно? И так я, товарищи мои дорогие, ушел в собственную думу, что не заметил даже, как недобитый фашист из какой-то норы на прицел меня взял. Очнулся я уже на улице. Наши в ту пору громовыми залпами успех свой отмечали, а меня медицинская сестра в бинты заворачивала. Ну, потом пулю из-под лопатки хирурги вынули, рану заштопали. И вот, как видите, живу. Даже к вам в гости пожаловал. Спасибо за приглашение.

Солдаты, заслушавшись, позабыли о поданном чае.

— Что ж, товарищи, «наполним бокалы, содвинем их разом», как говорится у Пушкина, — предложил Шаповалов.

В ответ на его предложение весело заходили в руках солдат чашки с оранжевыми пальмами.

В самый разгар чаепития в дверях появились Мельников, Нечаев и Авдеев. Не ожидавший увидеть сразу столько начальства, Шаповалов вначале растерялся, стал сбивчиво-рапортовать комдиву. Но Мельников движением руки остановил его, сказав:

— Вы сидите, прапорщик. Тут есть товарищ постарше нас. — Он подошел к гостю и, пожимая ему руку, попросил: — Вы уж извините нас, Зосима Евстигнеевич, за опоздание. Не смогли раньше. Служба.

— Это конечно, — обрадованно и в то же время по-стариковски суетливо заговорил Зябликов-старший. — А меня, товарищ генерал, дома предупреждали: зачем ты, Евстигнеич, поедешь военных людей от дела отрывать, сидел бы ты лучше, мил человек, на печи да покуривал в свое удовольствие.

— Ну, это зря они вас пугали, — возразил комдив, усаживаясь рядом с Зосимой Евстигнеевичем и его внуком за центральным столиком.

— А я теперь сам понимаю, что зря. За нонешний день будто обратно в строй вернулся. Да что там в строй, к новому вооружению прикоснулся. Раньше у нас что было? Автоматы, пулеметы, противотанковые ружья. И все это мы, солдаты, на собственных плечах таскали. Всю ночь иной раз без передышки тащим, а под утро с ходу в бой. Так ведь было, товарищ генерал?

— Так, Зосима Евстигнеевич, так, — подтвердил Мельников, разглядывая награды бывалого солдата. — И в Берлин мы с вами входили, похоже, в одно время. Вы в какой армии тогда были?

— В третьей, товарищ генерал.

— И я в третьей. Выходит, мы с вами вроде как однополчане. Прошу руку,

Зосима Евстигнеевич, прошу.

У растроганного вконец гостя глаза повлажнели. Он с минуту стоял по-солдатски прямо, только слегка наклонив голову в знак большой сердечной благодарности комдиву и всем присутствующим.

— Вот я прикидываю, товарищ генерал, — теперь солдаты, пожалуй, не поймут наших прежних трудностей. Они теперь как инженеры. На заснеженных дорогах под пулеметами да под минометными плитами не гнутся, а все больше на бронированных машинах сидят. И все у них под руками: автоматы, ракеты, огнеметы разные. Полная круговая оборона в движении, можно сказать.

— Это верно, оружие теперь мощное, — согласился Мельников, — но позвольте вам заметить, дорогой ветеран, не легче солдату стало сейчас, а труднее. Вот гляжу я на вашего внука, Зосима Евстигнеевич, и вспоминаю: недавно еще совсем мальчиком был. В разведку его назначили, а он в колхозном саду решил поблаженствовать. Но что было, то прошло и быльем поросло. Сейчас внук ваш — хороший солдат, стрелок отличный, в огонь идет не моргнув, с танком в единоборство уже вступал. Одним словом, возмужал ваш внук, Зосима Евстигнеевич. Тут, правда, не повезло ему на учениях, пострадал в огневой зоне. Но теперь, надо полагать, и здесь не оступится.

Молодой Зябликов, не ожидавший лестных слов от комдива, встал, расправил китель под ремнем. А дед его вынул вдруг из кармана часы на толстой цепочке и, бережно положив их на суховатую жилистую ладонь, сказал:

— Обрадовали вы меня, товарищ генерал, до слез обрадовали. И позвольте в таком случае тоже вынести свое родственное поощрение рядовому Зябликову. — Подняв часы за цепочку, он показал их комдиву, потом всем, кто был в чайной, и протянул внуку: — Бери, дорогой Александр Семенович, и помни: вручены они мне под Сталинградом самим командующим армией за выполнение особого задания.

В чайной сделалось очень тихо, будто боевую эстафету от ветерана принимал не один рядовой Зябликов, а весь взвод прапорщика Шаповалова.

2

У дома, перед тем как выбраться из машины, Мельников спросил молчавшего всю дорогу водителя:

— Ну что, Никола, с ракетчиками дружба не остыла?

Ерош оторвался от руля.

— Як можно, товарищ генерал! Я сплю и бачу себя у них, у ракетчиков.

— Тогда вот что, Никола, подавайте рапорт. Переведем.

— Правда? — Ерош верил и не верил, в замешательстве не знал, куда деть ставшие вдруг неловкими собственные руки.

— Правда, Никола, правда, — подтвердил Мельников. Хотя расставаться с водителем, к которому привык, будто к родному сыну, было ему очень жаль.

 

Дома Мельникова встретила Наталья Мироновна. После больницы она выглядела бледной, осунувшейся.

— Нам телеграмма, — сказала она, не дав мужу раздеться.

Мельников вслух прочитал:

— «Не волнуйтесь, рана заживает, скоро начну работать. Обнимаю. Володя». Вот видишь, а ты такого о нем насочиняла, — сказал он, облегченно вздохнув. — Обошлось, значит. Пронесло.