Роза и меч

Паретти Сандра

Раздались крики, испуганные и восторженные, когда оба артиста приземлились на растянутом полотне. Это был миг, которого ждала Каролина. Она дала знак Бату. Он перестал барабанить, и вслед за ней скользнул в тень фургона. Они переглянулись и побежали прочь от цирка.

За их спинами взорвался гром аплодисментов, замолк звон тамбурина Эстреллы, под тихие ритмичные удары которого Зокко и Розария выполняли свои рискованные двойные сальто…

Наконец перед ними появилась березовая роща, а в сотне метров от нее был

пруд с форелями и подгнившие деревянные мостки возле него.

Мириады мошек вились над водой. На песчаном берегу были видны следы оленя, приходившего сюда на водопой.

Каролина знала здесь каждый камень, каждый кустик, каждый поворот; это был рай ее детства. Скоро должна открыться взгляду северная сторона каменной ограды замка Розамбу.

Еще пара минут – и она дома. Она непроизвольно побежала быстрее. И вот уже знакомые очертания ворот. Она ринулась к боковой калитке, как вдруг оторопела, услышав резкие голоса, команды и звонкий топот копыт.

Широкие массивные ворота открылись, и мимо проскакал отряд всадников в темных развевающихся накидках. Когда цокот копыт смолк, она открыла калитку. Перед ней был просторный круглый двор и родной, до боли любимый замок. Может, дело было в свечах, горевших в стеклянных фонарях на наружной лестнице и излучавших мягкий свет, может, в ней самой, в волшебстве этой минуты, только мрачный, поросший плющом Розамбу предстал перед ней сказочным дворцом. Каролина не удивилась бы, если бы вдруг зазвучала музыка и на лестнице появились нарядно одетые дамы и господа.

В проеме ярко освещенной двери стоял мужчина и, казалось, вслушивался в тишину ночи. Его поза, манера держать руку на поясе, слегка откинув голову назад… Каролина уже не чувствовала земли под собой, она взлетела по лестнице и… утонула в объятиях брата, зарыв голову у него на груди. Она слышала, как он нежно произносит ее имя, чувствовала, как его рука гладит ее волосы, ощущала прохладу его белой сорочки, а под ней гулкие удары его сердца. А у нее самой не было ни слов, ни жестов. Лишь слезы, горячие слезы.

– Теперь все будет хорошо, – тихим голосом приговаривал Филипп, успокаивая всхлипывающую сестру.

Они вошли в дом. Повсюду на стенах горели канделябры. Тепло и запах свечей наполняли уютом высокий строгий зал. Нет, она не грезила: она была дома. Она была в Розамбу. За долгие месяцы страха и унижений Каролина окружила себя защитной броней отрешенности и равнодушия. Теперь эта броня распалась, принеся одновременно боль и избавление.

Дверь, которая вела на кухню замка, отворилась. В зал вошла маленькая пухленькая женщина. Каролина бросилась к ней.

– Марианна! Ты что, не узнаешь меня, Марианна?

– Графиня! О Господи, я бы вас не узнала! – Экономка схватила Каролину за руку. – Вы живы! – лепетала она. – А мы уж потеряли всякую надежду.

Она поворачивала Каролину во все стороны, как будто

все еще не веря своим глазам.

– Бог ты мой, можно подумать, вас собаками травили. Что за лохмотья! – Она всплеснула руками. – Но главное, что вы живы! Если об этом узнает ваш батюшка – он выздоровеет от радости… – Она осеклась, вдруг заметив Бату, остановившегося в дверях.

Увидев, куда обращен взор испуганной Марианны, Каролина с улыбкой подозвала негра.

– Это мой слуга Бату, надежный и верный человек.

С опущенными руками, смущенно наклонив голову, Бату смиренно дал разглядеть себя.

– Приготовь ему что-нибудь поесть, Марианна, – попросила Каролина, – и мне тоже. Мы оба совсем оголодали.

Марианна горестно покачала головой:

– Вам, наверное, многое пришлось пережить. Слава Богу, что все позади. Уж у меня вы будете сыты. Я сейчас приготовлю ванну и разожгу огонь в вашей комнате. О, какая радость, что вы снова здесь, графиня.

Она приветливо кивнула Бату и вместе с ним ушла на кухню.

Филипп положил руку на плечо Каролине.

– Добро пожаловать в Розамбу! Ты совсем не изменилась, – нежно проговорил он. – По-прежнему любишь сюрпризы. Золушка со слугой! Меня бы не удивило, если бы вслед за тобой приехала золотая карета!

Как ни странно, но только сейчас в водовороте чувств, испытываемых Каролиной, вспыхнула радость, пока еще маленькая и слабая, как только что зажженный огонь, чтобы в следующие минуты ярко разгореться.

Горячее, обжигающее чувство захлестнуло ее: она жива! Она импульсивно обняла брата, прижалась к нему и крепко поцеловала в щеку и в лоб.

Инстинктом человека, который сам много страдал, Филипп догадывался, что за этой бьющей ключом радостью стоят черные глубины пережитого ужаса. Каролина опустилась в кресло перед камином. Она сбросила грубые туфли и протянула ноги в простых чулках поближе к огню. Филипп, стоявший за ее спиной, положил руки на резную спинку кресла и наклонился к сестре.

– Мы опасались худшего, – осторожно начал он. – Когда Наполеон вошел в Париж, он первым делом прислал гонца к отцу, полагая, что мы что-нибудь знаем о тебе!

Какое-то время было слышно лишь потрескивание горящих поленьев. Надо было что-то отвечать Филиппу, но у Каролины не было на это сил.

– Я потом все расскажу тебе, Филипп, но сейчас не могу говорить, может быть, позже…

– Я понимаю, прости, это не было любопытством. Но нам многое надо будет рассказать друг другу.

Она поблагодарила его взглядом и про себя отметила, что Филипп изменился за год с той ночи, когда ему пришлось бежать из Парижа после таинственного убийства Тибо. Это было то же чувственное, пожалуй, слишком красивое для мужчины лицо, и все же он был другим. Из мечтателя он превратился в мужчину. Спокойствие, уверенность и сила исходили от него.