Роза и меч
Шрифт:
– Хорошенько поразмысли, – услышала она голос отца.
– Мне не о чем больше размышлять, – она почувствовала себя освобожденной после только что принятого решения. – Завтра утром мы поедем. Если ты хочешь.
Граф взялся за колокольчик, стоявший на тумбочке возле постели. Жест был решительный и твердый. Появилась настоятельница. Граф сел в кровати, глаза его сияли.
– Мы уезжаем из Парижа. Уже завтра. Пусть придет Симон, чтобы я мог дать ему распоряжения. – Настоятельница перевела взгляд на Каролину, потом согласно кивнула, и ее холодное строгое лицо потеплело. Граф показал
В дорожном костюме, в котором накануне вечером она прибыла в Париж, Каролина еще раз прошлась по комнатам. В ней ожили воспоминания. Большой прием, который давал отец. Бесконечные примерки с Леруа, бал, который она с герцогом Беломером открыла вальсом. Танцы, беззаботность, веселье. Она с тоской вспоминала обо всем этом. Неужели всегда она сможет вкушать счастье лишь маленькими глоточками? В дверь постучали. Вошла настоятельница. Ее лицо было замкнутым.
– Император. Он ожидает вас в холле. – Она ничем не выдала своих чувств. – Попробуйте избавить вашего батюшку от встречи.
Каролина молча кивнула. Уже дойдя до двери, она вернулась. С подставки перед зеркалом взяла ажурные перчатки и натянула их на руки, все еще шершавые и поцарапанные от пребывания в цирке Зокко.
21
Ее сердце готово было выскочить из груди, когда она, держась одной рукой за перила, спускалась по лестнице. Оставаясь внешне спокойной, она думала, что вот-вот у нее подкосятся ноги. Он стоял вполоборота к ней. Услышав ее шаги, он обернулся, но не пошел навстречу. Каролина готова была броситься ему на шею, но что-то в его позе удержало ее.
– Ваше величество! – Голос почти не слушался ее.
Его глаза серьезно смотрели на нее – как тогда, в Сен-Дизье, когда они впервые встретились. Она сделала беспомощный жест:
– Пожалуйста, пройдемте в библиотеку.
Растерянная и испуганная, она пошла впереди и открыла дверь. Через щели в закрытых ставнях в комнату проникал скудный свет. На стулья и кресла здесь были натянуты чехлы. Наполеон огляделся.
– Как вижу, вы покидаете Париж, – его голос был официальным, почти холодным.
– Да, отец уезжает в Розамбу. Врачи оставили нам мало надежды. Если его что-нибудь и может еще спасти, то только это. – «Почему он не расспрашивает об отце? Хоть бы одним словом, одним жестом удостоил человека, верно служившего ему всю свою жизнь».
Наполеон опустил глаза.
– Все бросают меня. Все. Словно я зачумлен. Остаются только прокаженные, калеки, твари.
Каролина подошла к нему.
– Он мой отец.
Его глаза вспыхнули.
– Не делай вид, что ты меня не понимаешь! Твой отец – это не настоящая причина. Настоящая причина – Фуше. Он стоит между нами. Но он мне нужен. Политика и чувства не имеют ничего общего. Император, правящий сердцем, пропал. Мне нужен сейчас такой человек, как Фуше. Мне нужны его шпики. В Лондоне, в Берлине, в Вене, при королевском дворе. Благодаря ему я узнаю, что они затевают против меня – и узнаю своевременно. Приходится идти на союз с дьяволом… – То же самое сказал тогда и отец, когда она уезжала в Невер.
– А если он тебя снова предаст?
– Не предаст. Он
Каролина ошеломленно слушала его. Никогда он не был таким. Внутренняя неуверенность, которую ему лишь с трудом удавалось скрывать, сомнения в собственных силах. Что с ним произошло? Она чувствовала, что он страдал, и сама страдала вместе с ним, но понять его была не в состоянии.
Он с горечью продолжил:
– Ничего не осталось, все рассыпалось в руках. Все! Самый неимущий человек во Франции имеет любящую жену, дом, детей. – Он вдруг напрягся. – Они хотят войну – они ее получат!
Каролина подошла поближе и положила ладонь ему на руку.
– Ты однажды сказал, что судьба – это мы сами. Ничто не принуждает нас. В тот момент, когда мы начинаем действовать против своей воли, мы перестаем быть людьми. Нужна ли эта война? Опять будут умирать люди… – По его взгляду она видела, что ее слова не доходят до него. – Ты еще помнишь о наших планах? Америка…
Он резко отвернулся.
– Убежать? Как последний трус?
Он не понял ее. Так же, как она не понимала его в эти минуты.
В коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь в библиотеку распахнулась.
– Графиня, мы готовы. – Заметив императора, Симон смущенно отпрянул. – Простите. Я не знал… – пробормотал он и закрыл за собой дверь.
Они посмотрели друг на друга. Она ждала только одного слова, одного-единственного слова, но он молчал. Казалось, он ничего больше не видел вокруг. Он привлек ее к себе. Они постояли обнявшись, словно это молчаливое объятие – единственное, что было способно унять их тайные страхи и предчувствия…
Предгрозовая духота нависла над землей, стояла глухая, испепеляющая жара.
Уже четвертый день они были в пути. То и дело военные колонны блокировали дорогу. Часами они могли передвигаться только медленным шагом. И лишь в Сен-Дизье наконец обогнали авангард наполеоновских войск, совершавших марш к восточной границе. Темная стена облаков клубилась на западе. Кнут Симона то и дело свистел по мокрым от пота спинам лошадей. Он хотел попасть в Розамбу еще до грозы.
Они съехали с основной дороги, и карета катилась по лиственному лесу, зеленым сводом смыкавшемуся над ними. Каролина высунулась из окошка. Впереди появился замок, и, наконец, карета со скрипом остановилась. Симон подложил под колеса колодки. Странной тишиной был объят замок. Почему никто не выходил? Почему никто не открывал ворота?
Симон хотел войти во двор через боковую калитку, чтобы изнутри открыть главные ворота, но и калитка была заперта. Он забарабанил железной колотушкой по дереву. Каролина больше не могла усидеть в карете. Она выскочила, осмотрелась – и оторопела. Из узких бойниц башен по обе стороны от ворот выдвинулись дула ружей, невидимый незнакомый голос крикнул:
– Кто вы такие? Что вам надо?
Симон, которого непросто было вывести из равновесия, побагровел.
– Чего мы хотим? Чтобы вы открыли! Немедленно. Граф де ля Ромм-Аллери приехал! – Какое-то время в воздухе висела тишина.