Россия - Разборка
Шрифт:
– Значит, у него не было выбора?
– У него был выбор. Он его сделал. Сам. Он не выдал никого. Ахмед-хан приказал его расстрелять. Но он так и не узнал, кого расстреливает.
– Как вы узнали, что он, расстрелян?
– Сначала было официальное сообщение о том, что разоблачен и приговорен к расстрелу советский шпион. Оно было рассчитано на нашу реакцию. Понятно, что никакой реакции не было. Потом сообщили, что приговор приведен в исполнение. Расстрел снимали на видео. Нашему агенту удалось достать копию пленки. Не было никаких сомнений в ее подлинности. Подтверждение
– Что же на самом деле произошло в Пешаваре в восемьдесят восьмом году?
– Не знаю. Теперь уже не знаю. Осенью девяносто третьего поступила шифровка от нашего резидента в Индии. О том, что с ним ищет контакта человек, который назвал себя майором Калмыковым. Он сообщил, что в начале восемьдесят девятого года индийская разведка выменяла его на одного из руководителей повстанческого движения в Кашмире. Четыре года он лечился в Тибете. Он просил помочь ему вернуться в Россию. Мы запретили резиденту вступать с ним в контакт.
– Почему?
– Мы были уверены, что это провокация. А потом... Потом был октябрь девяносто третьего. "Каскаду" приказали штурмовать Белый дом. Я заявил, что "Каскад" создан для диверсионно-разведывательной деятельности за рубежом, а не для полицейских операций. Этого нам не простили. "Каскад" разогнали. Отправили дослуживать в округа. Лучших из лучших. Вышвырнули, как использованный гондон! Я обивал пороги, просил: уберите меня, но не губите отряд. Нет, Россия миролюбивая страна, она не посылает за рубеж диверсантов. Будьте вы прокляты! Будьте вы все прокляты!
– Кого вы проклинаете, товарищ генерал-лейтенант?
– Их. Всех. Все просрали. Бездарно, пошло. Подло! Предали армию, предали народ. Тошно, парень. Тошно мне на это смотреть. Мне бы остаться в Афгане. Бог миловал. Он не миловал. Он наказал. Наказал жизнью. За что?
– Чему вы удивляетесь? С вами обошлись так же, как вы с Калмыковым. Использовали и вышвырнули.
– Ты! Щенок! Не тебе судить!
– Почему? Я своих не бросал никогда. Мы никогда не хоронили друзей до того, как их хоронили. Сами, своими руками. Только после этого мы с ними прощались.
– Калмыков выполнил свой долг!
– А вы? Вы свой долг выполнили? Ваш долг был - вытащить его. Как? Не знаю. Это должны знать вы. Почему вы не приказали индийскому резиденту установить личность человека, который назвал себя Калмыковым?
– Мы были уверены, что он погиб.
– А проверить?
– У меня уже не было этой возможности. После октября девяносто третьего я был отстранен от оперативной работы. И хватит об этом. Хватит! У тебя еще есть вопросы?
– Вы сказали, что у Калмыкова было очень сильное биополе. Что вы имели в виду?
– Ну, он мог останавливать электронные часы. Подносил руку останавливались. Убирал - шли. У наших психологов зашкаливали все приборы. Пленные душманы на допросах пели у него без всякого скополамина. Что еще? За сутки предсказывал подземные толчки. Как змеи. Почему ты об этом спросил?
– После выхода из лагеря его должны были перехватить мурманские бандиты. Четверо. На двух трупах никаких следов. У них констатировали инфаркт. Он мог его вызвать?
–
– Он их не мог убить. Он их убил.
– Возможно. Сам-то я в эту чертовщину не верю, но Калмыков относился к ней очень серьезно.
– Вы все время говорите о нем в прошедшем времени.
– А как я могу о нем говорить? Он для меня - был.
– Он не был. Он есть.
– Что ты о нем знаешь?
– То, чего не знаете вы. Я расскажу, что было с ним дальше. Он понял, что помощи от вас не дождется. И стал пробираться в Россию сам. Он вернулся в Афганистан. Через афгано-таджикскую границу переходил с группой наркокурьеров. Другого способа не было. Об этом он рассказал моему другу, руководителю реабилитационного центра. Караван наткнулся на засаду. В ней были наши солдаты из Двести первой дивизии. В перестрелке его ранило в голову. И тут ему повезло. Может быть, единственный раз в жизни. Его узнал командир роты. Он служил вместе с Калмыковым в Чучковской бригаде. Поэтому его отправили в наш военный госпиталь. Сначала в Душанбе, а оттуда санрейсом в Москву. Здесь ему и сделали операцию. Если бы не эта случайность, он так бы и сдох на границе. Я сказал "повезло"? В этом я уже не уверен. Даже не знаю, что было бы для него лучше: сдохнуть на афгано-таджикской границе или провести остаток жизни в российской тюрьме.
– Не говори загадками!
– Его выпустили по амнистии. На амнистию он не имел права, так как в декабре восемьдесят четвертого года военный трибунал в Кандагаре приговорил его к смертной казни, разжаловал и лишил всех наград. Почему не был отменен приговор трибунала?
– Да не было никакого трибунала! Я же сказал: это была инсценировка, операция прикрытия. О трибунале не знает никто.
– Кое-кто знает.
– Этого не может быть.
– Откуда же знаю я?
– Да, откуда?
– От человека, который намерен на основании этого приговора объявить Калмыкова во всероссийский розыск. Вероятно, он нашел протоколы трибунала в архиве.
– Чушь! Их никогда не было в архиве. Я сразу изъял протокол.
– Где он сейчас?
– У меня.
– Покажите.
– Почему я должен тебе доверять?
– Потому что я единственный, кто может что-то сделать для человека, который был вам, как сын. Вы не смогли ему помочь. А я попробую. Не уверен, что получится, но попробую.
– Почему ты занимаешься этим делом?
– Я не хочу, чтобы мне было тошно смотреть на себя по утрам в зеркало. Это мешает бриться.
– Я тебе почему-то верю, парень. Не знаю почему, но верю. Всю жизнь я не доверял никому. А теперь чувствую себя так, будто с моих плеч снимают рюкзак. Неподъемный. Свинцовый.
– Так снимите.
– Сниму. Да, сниму. Мне уже не под силу его тащить. Ты получишь документы. Все. Я перекладываю этот груз на тебя. Понимаешь, что я хочу этим сказать?