Россия - Разборка
Шрифт:
Она подошла к нему и положила руку на его плечо.
– Мы все знаем, Костя, - негромко сказала она.
– Доктор нам все рассказал. Он рассказал нам все. Не нужно его убивать. Бог ему судья, Костя. Бог всем им судья. Ты вернулся. Не уходи от нас снова.
Игнат стоял у порога, и руки его были так же безвольно опущены, как у отца.
–
– Я знаю, - ответил он.
– Я знаю! Я это знал еще там, в Сокольниках! Я кричал тебе! Я тебе кричал! Ты слышал?
– Да, - сказал Калмыков.
– Я слышал.
– Спасибо вам, ребята, - проговорила Галина.
– А теперь мы пойдем.
– Я отвезу вас, - предложил Док.
– У меня есть машина, - отказался Калмыков.
– Там, в поселке.
– А что будет с этим?
– спросил Артист, кивнув на Мамаева, сидящего в кресле с тем же торжественно-отрешенным видом.
– Ничего. Отойдет.
– И все забудет?
– Нет.
...Мы стояли у просторного, во всю стену, окна и смотрели, как по туманной дороге, подсвеченной снизу осенней листвой, идут, уходят, скрываются в тумане трое.
Святая троица.
...Док неожиданно повернулся, сгреб Мамаева за шиворот и подтащил к окну:
– Смотри на них, мразь! Молись на них!
Швырнул Мамаева обратно в кресло, долго вытирал платком руки, а потом бросил платок на пол.
– Джентльмены, у меня такое ощущение, что нам здесь нечего больше делать, - сообщил Тюрин.
Мы вышли. Туман осел. Засияла последним золотом осени березка у дома. Но едва мы спустились с крыльца и сделали с десяток шагов, как звон стекла заставил нас обернуться.
В окне второго этажа двигался Мамаев и крушил креслом стекло. Его мотало из стороны в сторону, но он делал свою работу с целеустремленностью пьяного, который движется на автопилоте. При последнем ударе кресло выралилось у него из рук, полетело вниз, а сам он повалился грудью
– Вы!
– произнес он.
– Вы. Все. Тюрин. Гнида. Раздавлю. Всех. Прирежут. Всех. Никаких. Бабок. Не. Пожалею. Всех!
– Не стоило ему этого говорить, - осуждающе заметил Боцман.
– Не стоило ему этого думать, - поправил Муха.
Сверху неслось:
– Вас. Всех. Ваших. Короедов. Всех. Баб. Ваших. Всех. На хор. На хор. На хор. На хор.
– По-моему, пластинку заело, - прокомментировал Артист и обратился к Тюрину, перебрасывая из руки в руку "лимонку": - Вы уверены, что станете несчастней, если не получите полмиллиона баксов?
– Несчастней?
– высокомерно переспросил Тюрин.
– Я не стану богаче. А несчастней не стану. Потому что не в бабках счастье!
– Мы думаем точно так же, - с удовлетворением кивнул Артист и взялся за чеку.
– Отставить!
– приказал я.
– Дай сюда! Дай сюда "лимонку"!
– Пастух! Ты злоупотребляешь властью, данной тебе нашим маленьким демократическим коллективом!
– Да, злоупотребляю, - сказал я.
– Власть для того и существует, чтобы ею злоупотреблять. А иначе на кой черт она нужна?
А сверху все неслось:
– На хор! На хор! На хор! На хор!
Я выдернул чеку, выждал полторы секунды и отправил "лимонку" туда, вверх, в обшитый светлым деревом зал.
Где ей и было самое место.
Долго-долго кричали вороны, поднятые с сосен взрывом, а особенно надрывалась матерщишоца. Долго-долго кружились в воздухе листья березы.
Уличного музыканта одаряет золотыми червонцами осень.
Он богат уже, скоро зима.
Это я, это я, Господи!
Имя мое - Сергей Пастухов.
Дело мое на земле - воин.
Твой ли я воин, Господи, или царя Тьмы?