Россия - Разборка
Шрифт:
Он молча кивнул, вернулся к "Запорожцу" и уехал.
– Ревнует, - объяснила она.
– Ничего удивительного.
Она усмехнулась:
– Вот я и напросилась на комплимент. А он не ревновал меня никогда. Он. Никогда.
– А вы его?
– Страшно, ужасно!
– сказала она и засмеялась.
– Я готова была выцарапать глаза любой, кто на него посмотрит. Потом поняла, что измена для него совершенно невозможна, немыслима. Потому что он жил в предчувствии катастрофы.
За весь вечер она так и не назвала Калмыкова ни по имени, ни по фамилии. Она говорила "для него", "ему", "его". "Он". Иногда мне казалось,
Я стоял у входа в зал и смотрел, как за столиком в мягком свете китайской пагоды сидит и рассеянно вертит в руках деревянную палочку для еды девятнадцатилетняя студентка пединститута, которая имела несчастье полюбить человека, рожденного под черной звездой.
Или счастье.
Я вернулся за стол. Она спросила:
– Вы любите жену?
– Да.
– Вы говорите ей об этом?
– Ну, иногда.
– Нет, - сказала она.
– Вы дурак, Сергей. Мужчины все дураки. Об этом нужно говорить каждый день. Утром и вечером. Повторять, как молитву.
– Он повторял?
– Да. Только не всегда вслух. Последний раз он сказал мне это в ту страшную ночь. Прокричал. Он уже был в шлеме и в костюме - в таком, специальном. Он поднимался по лесенке. Она была приставлена к самолету. Летчик уже сидел в кабине и махал ему, торопил. Но он спрыгнул и сказал мне: "Я тебя люблю. Что бы ни случилось, помни это". Двигатели ревели, но я услышала. Потом он улетел. Как ракета. И превратился в звезду.
– Он?
– Самолет. Давайте уйдем, Сергей. Спасибо за ужин. Здесь хорошо. И червячки вкусные. Мы поговорим. У вас есть вопросы. Я отвечу. А сейчас давайте уйдем.
II
Всю дорогу она молчала. Я тоже помалкивал, хотя вопросы шевелились во мне, как в животе китайские червячки.
Когда мы подъехали к ее дому в Сокольниках, было уже темно. В цокольном этаже сверкали витрины супермаркета. Подъездная площадка была заставлена машинами. Между ними сновали юные бизнесмены: помогали перегружать из тележек в багажники продукты, собирали и отвозили тележки в супермаркет, протирали стекла и фары. Я поставил тачку в сторонке под фонарем. Тут же возник какой-то шибздик в надетой задом наперед бейсболке, проворно открыл с пассажирской стороны дверцу и поддержал Галину под локоток, помогая ей спуститься с высокой подножки. Потом обежал джип и жизнерадостно предложил:
– Посторожим тачку, командир? Такая красивая тачка! А ведь без колес не поедет!
Получив от меня червонец, пожелал господам приятного вечера, негромко сказал: "Он здесь". И исчез. Будто его и не было. Так мог исчезать только Муха.
Это и был Муха.
– Идите за мной, - сказала она.
Мы прошли через темный двор к гаражам, пристроенным к высокой бетонной ограде, отделявшей жилые кварталы от парка. Между гаражами был проход. Любовно проделанная дыра в ограде создавала жильцами окрестных домов большие удобства для прогулок с детьми и собаками. Сейчас грунтовая аллейка, освещенная редкими фонарями, была пуста. Шум города отступил, под ногами громко шуршали листья.
– Вы хотели меня о чем-то спросить. Спрашивайте, - разрешила она.
– Самолет, - сказал я.
– Что это был за самолет?
– Ой, не знаю. Какой-то черный, страшный. Он стоял в отдельном ангаре, перед ним было три КПП. С аэродрома домой меня вез полковник. Он сказал, что это сверхзвуковой истребитель-перехватчик
– С какого аэродрома?
– Понятия не имею. Какой-то военный аэродром. Мы ехали туда сначала по Ленинскому проспекту, потом по Киевскому шоссе. Я думала, во Внуково, но мы проехали мимо.
– Кубинка?
– Может быть.
– Вы сказали: "В ту страшную ночь". Почему страшную?
– Потому что в ту ночь я видела его последний раз. Вечером мы были в Большом театре на "Пиковой даме". Мне было почему-то жутко. Дома он сказал: "Ну что ты? Теперь все будет очень хорошо". Снова я увидела его через четырнадцать лет. На суде. Не расспрашивайте меня больше, Сергей. Не нужно. Пожалуйста.
Она немного помолчала и сказала:
– Нет. Спрашивайте.: Опрашивайте о нем. Я ни с кем не говорила о нем. Я не могу говорить о нем с мужем. Я не могу говорить о нем с сыном. Я хочу говорить о нем. Я хочу говорить о нем бесконечно! Ну? Что же вы молчите? Спрашивайте!
– Когда он улетел?
– Пятнадцатого декабря восемьдесят четвертого года.
Я насторожился. В его личном деле значилось: "15 декабря 1984 года пропал без вести".
– Вы точно помните?
– Еще бы не точно! Он вернулся из Афганистана после трех лет. Сказал: все, его командировка закончена. За это время он ни разу не приехал, не прислал ни одного письма. Время от времени мне звонили, передавали от него привет и говорили, что с ним все в порядке. Иногда звонил генерал Лазарев, иногда кто-то другой. Я спрашивала, где он. Мне отвечали: на задании. И вот он вернулся. Ему дали большой отпуск, восстановили в академии. Он сказал, что теперь мы будем все время вместе. Какое это было счастье. Я даже боялась радоваться, чтобы его не спугнуть. Я молилась. Как вы думаете, Сергей, Бог есть?
– Есть, - сказал я.
– Нет!
– резко возразила она;.
– В час ночи пятнадцатого декабря в дверь позвонили. Я открыла. Стояли два молодых полковника. Один сказал: пакет для майора Калмыкова. Я пригласила их в комнату. Они отказались. Он вышел. Потом вернулся и сказал: "Мне нужно лететь. Одевайся, проводишь". Во дворе стояла черная "Волга" с антеннами. Полковник сказал: "Попрощайтесь здесь". Он сказал: "Она поедет со мной". Полковник возразил: "Не положено". Он повторил: "Она поедет со мной или вы повезете меня на гауптвахту". Они сдались. Впереди нас шла "Волга" военной автоинспекции с сиреной и мигалками на крыше, сзади какая-то черная "Волга", тоже с мигалками. Самолет уже ждал. Вот и все. Через несколько дней я почувствовала себя плохо. Врач сказал, что я беременна. Я родила сына. Он очень хотел сына. Но он даже не увидел его, потому что пропал без вести. Он так и не видел его. А вы говорите, что Бог есть!
– Видел, - сказал я.
– Он приезжал к вашему дому и смотрел на вас и на сына. Издали. Он стоял возле вашего дома и смотрел на вас.
– Я чувствовала, - проговорила она.
– Я чувствовала, что что-то происходит. Я не понимала что. Он в Москве?
– Да. Он освободился из лагеря неделю назад. Он не звонил?
– Нет. Он не позвонит. После суда я попросила свидание с ним. Мне разрешили. Но он отказался. Я хотела приехать к нему в лагерь. Написала ему. Он не ответил. Я послала еще два письма, оба с уведомлениями. Письма дошли, но он опять не ответил. Я поняла, что он не хочет меня видеть.