Ромео
Шрифт:
— Послушай, если хочешь — поколоти меня. Если тебе станет легче от этого. Давай. Я готов выдержать твою атаку.
Реплика Берни отрезвила ее. Она чуть не расхохоталась — настолько забавной представилась ей ситуация.
— Ты в своем уме, Берни?
— Я хотел сказать лишь одно: я твой друг, Сара. Я люблю тебя. И я вовсе не имел в виду то, что твой отец приставал к тебе.
Она тяжело рухнула обратно в кресло.
— Я думаю, что Ромео именно так и считает. Что и я, и Мелани… — Она вдруг замолчала. В лице ее отразилось потрясение от внезапной
— Сара, что с тобой?
— Может, в этом и кроется причина? Что, если Ромео думает, будто все мы — жертвы инцеста? Ну, жертвы не в прямом смысле слова. Просто на нас лежит клеймо позора. Все мы грешницы. А он послан нам для искупления грехов.
Берни изумленно уставился на нее.
— Господи, Сара, а может, ты и права. Пожалуй, стоит позвонить твоему приятелю-полицейскому, Аллегро.
— Сказать ему? Сказать, что мой отец занимался инцестом? Предложить ему проверить отцов других жертв, выяснить, не баловались ли они сексом со своими дочерьми? — Истеричные вопли застряли у нее в глотке. Она отвернулась.
— Нет, ты можешь просто поставить его в известность о своих догадках, — возразил Берни. Легко ему было хранить спокойствие и выдержку.
— Не думаю, что это поможет расследованию, — упрямо заявила она.
— Еще как поможет. Это даст возможность глубже изучить личность Ромео, мотивы его поведения. Кто знает, может, его тоже насиловали в детстве. И он, чувствуя некую общность со своими жертвами, одновременно ненавидит их. Возможно, ненавидит и себя.
— Не знаю, Берни. — Но, даже и возражая, она мысленно прокручивала цитату из книги, которую читала в библиотеке…
Отец начал насиловать меня, когда мне было семь лет. Когда я пригрозил ему разоблачением, он избил меня до полусмерти…
После смерти отца мать заставляла меня спать с ней. Мы все время занимались сексом…
Мой старший брат изнасиловал меня, когда мне было одиннадцать лет, и сам же потом смеялся надо мной…
Возможно, Берни был прав. Многие из сексуальных маньяков выросли в атмосфере надругательства и жестокости.
— Что ты знаешь о семье Деннисона?
Сара пожала плечами.
— Да не так много. Его родителей я видела лишь однажды. На свадьбе. Они живут на Манхэттене. Отец его, кажется, работает врачом в клинике. А мать… пожалуй, я ничего о ней не знаю.
— А Фельдман?
— Фельдман? О нем тоже ничего не знаю. Разве что он был женат и жена его умерла молодой. Кажется, погибла в автокатастрофе.
— А его родители?
— Он вырос в Венгрии. Это все, что мне известно. Может, мне позвонить ему и спросить? Сказать, что интересуюсь из любопытства. Ну, например, в какие игры играл с ним отец. Или мать.
— Да, кстати, насчет звонков. Чуть не забыл.
— Что? — рассеянно спросила Сара.
— Пару
Сара нахмурилась.
— Мне следовало бы позвонить ей. Она, должно быть, волнуется за меня. После сегодняшней записи я была, мягко говоря, не в себе. И это еще до того, как получила злосчастный венок.
Она посмотрела на часы. Было начало двенадцатого. Она пропустила выход в эфир шоу Эммы. Хотя в любом случае ей не хватило бы сил смотреть передачу. Слишком драматичной была предварительная запись.
— А как насчет твоего приятеля… Аллегро? Ты будешь звонить ему? Расскажешь о своих предположениях? — спрашивал Берни, пока Сара рылась в своей мешковатой сумке в поисках клочка бумаги, на котором она нацарапала номер домашнего телефона Эммы.
— Ему я тоже позвоню, но по телефону ничего объяснять не стану.
Берни ухмыльнулся.
— Похоже, тебе придется выдержать еще одно свидание с ним.
Сара погрозила ему кулаком, но на этот раз тень улыбки промелькнула на ее лице. Что поделать, ей действительно хотелось снова увидеть Джона. Как ни странно, даже в столь трагичной ситуации в душе ее шевелился робкий росток надежды.
Сначала она позвонила Эмме, но нарвалась на автоответчик. Она оставила короткое сообщение о том, что с ней все в порядке и утром она попытается перезвонить. Следующим она набрала номер домашнего телефона Джона, который он дал ей накануне.
У Аллегро никто не снял трубку.
Удовлетворение — мимолетное чувство. Ему на смену приходит раздражение, оно усиливается. Потому что Ромео никак не может понять что никогда не удастся ему ощутить первозданную ярость, первозданную боль.
19
Ромео легонько барабанит пальцами по губам, слушая выступление Сары по телевизору. «Тебе не удастся обмануть самого себя. Не удастся обмануть и меня».
— Какая экспрессия. Какая красота. И даже трогательно. Все правильно. Я не могу обмануть самого себя. Или тебя. Ведь ты знаешь меня настоящего. И знаешь себя настоящую. Ты просто ждешь, когда я сдерну пелену и обнажу твою душу. Для нас обоих, — говорит он. — Не так ли, Эмма?
— Пожалуйста, — умоляюще произносит Эмма Марголис. Лицо ее искажено ужасом и болью.
— Что пожалуйста?
— Пожалуйста, развяжи меня. — Голос Эммы напоминает скулеж. Шелковые нити вонзаются в ее кожу, хотя она уже и не пытается высвободиться, понимая, что это бесполезно.
Взгляд Ромео прикован к экрану. Он полностью поглощен зрелищем. «Ты просто хотел подать мне знак: „Я здесь, Сара”». Он чувствует, как закипает в нем кровь.
— Да, я здесь. Я совсем рядом, Сара. Так близко.