Роман с демоном
Шрифт:
Анна остановилась и замерла, но не услышала ни звука. Впрочем, это было объяснимо: бокс и коридор разделяла прозрачная стена из плексигласа, служившего хорошим звукоизолятором. Для надежности с наружной стороны бокса плексиглас усиливала стальная решетка — хоть и не такая толстая, как на входе, но вполне способная противостоять натиску олимпийской команды тяжелоатлетов.
Анна двинулась дальше, пытаясь глазом или ухом уловить шевеление в третьем боксе. Она почти дошла до стены…
Панина появилась из глубины бокса внезапно. Она бросилась
Панина застыла, положив руки на стекло. При желании Анна могла бы прочесть линии на ее ладонях.
Темные спутанные волосы закрывали лицо «безумной Лизы» и падали на грудь. За те шесть лет, что она провела в институте имени Сербского, Панину стригли два или три раза в состоянии медикаментозного сна, и всегда — с опаской, что она вдруг некстати проснется.
Панина откинула голову: плотная пелена черных волос раздвинулась, и Анна увидела худое нервное лицо с узкими, искусанными в кровь губами. Но больше всего поражали глаза — огромные, ярко-зеленого цвета, застывшие и пронизывающие насквозь. Казалось, они излучали незримый, но невероятно мощный, неистовый свет.
Анна подумала, что эти глаза напоминают выход в параллельное измерение, откуда нет возврата.
— Панина! Что произошло?
Анна придала голосу надлежащую строгость, хотя и понимала, что интонацию украдет толстый плексиглас.
Пациентка молчала и продолжала смотреть на Вяземскую.
— Что вы сделали?
Анна прекрасно знала, что за шесть лет, проведенных Паниной в лечебнице, она не сказала ни слова. Вяземская и не ожидала ответа: хотя бы жеста, знака, — чего угодно.
Панина убрала ладони со стекла и взялась за отвороты больничной куртки. Рывком распахнула мешковатую темно-синюю одежду, обнажив верхнюю часть тела.
— О Боже!
Лиза была худоватой — Вяземская отчетливо видела каждое ребро и выступающую грудину — но грудь ее выглядела налитой и упругой. Темно-коричневые соски затвердели и набухли, однако вовсе не от холода.
Бледная кожа с просвечивающими венами не съежилась и не была покрыта пупырышками — напротив, она напоминала тающее масло; Вяземской показалось, будто она через стекло ощущает этот сладострастный жар.
Поперек гладкого живота тянулись три параллельных кровоточащих царапины, три такие же продольные царапины пролегли между грудей.
— Лиза!
Вяземская вдруг поняла, что впервые назвала пациентку по имени.
Панина закрыла глаза, запахнула куртку и крепко обняла себя обеими руками.
Должно быть, расцарапанную кожу сильно саднило, но «безумной Лизе» это доставляло удовольствие. Она улыбнулась и облизнула губы. На шее и лице проступили багровые пятна — предвестники сексуального наслаждения.
«Что с ней происходит? Наверное, она представляет, как ее обнимает мужчина? Кто он? »
Панина молчала. Да и не собиралась отвечать. Она оставалась для всех загадкой — вот уже шесть лет.
Лиза
— Вы хотели причинить себе вред? Напрасно. В таком случае мне придется надеть на вас смирительную рубашку.
Лиза покачала головой и легла на спину. Она сдавила свое тело в объятиях и, подтянув колени к животу, издала громкий вздох.
Вяземская не услышала его — скорее, почувствовала. Ощутила всем телом энергию мощного и почти беззвучного оргазма. Толстый плексиглас на этот раз не был преградой.
— Панина?
Пациентка не отвечала. Она обмякла. Левая нога медленно разогнулась и коснулась пола. Анна повернулась к санитарке.
— Ничего страшного. Пойдем.
Они дошли до конца коридора. Вяземская заперла за собой решетку.
— На завтрак, в чай — полграмма аминазина. Пусть уснет. Я хочу осмотреть ее и обработать повреждения.
Валентина с облегчением кивнула:
— Хорошо, Анна Сергеевна.
За окном занимался рассвет. По коридору бродили дрожащие синеватые тени. Свет настольной лампы померк и стал не таким ярким.
Вяземская сидела за столом и читала историю болезни, пытаясь найти новые, ранее ускользнувшие от ее внимания подробности.
Врач, в чьем ведении находилось женское боксовое отделение, уволился пару месяцев назад. Профессор Покровский временно поручил Анне присматривать за его единственной обитательницей, полагая, что это будет нетрудно.
«Панина Елизавета Андреевна», — значилось на обложке истории. И рядом — три вопросительных знака. Далее — «год рождения — 1975». И снова — вопросительные знаки.
Достоверным было только одно: в 1998-м году Панина вышла замуж, но прожила в браке очень недолго. Точнее, недолго прожил ее муж. «Безумная Лиза» изрезала его бритвой — так, что окровавленные куски плоти валялись, разбросанные по всему супружескому ложу.
Она не сопротивлялась, когда ее привезли в институт и поместили в третий бокс. Она находилась в ступоре и не отвечала на вопросы.
Через четыре месяца лечащий врач решил, что Панину можно перевести в общую палату. Это было роковой ошибкой. Лиза набросилась на первую же попавшуюся женщину: выдавила пальцем глаз и вцепилась зубами в лицо.
Санитары били ее чем попало, пытаясь оттащить от жертвы, но сумели справиться лишь тогда, когда Панина выплюнула на пол изжеванное ухо.
Моментальный и совершенно непредсказуемый переход из полного покоя в состояние неконтролируемой агрессии напугал даже видавших всякие виды психиатров. На обложке истории болезни появился красный треугольник — условный знак, свидетельствующий о крайней опасности больной.
В настоящее время в институте имени Сербского содержалось восемь таких пациентов, и только одна из них была женщиной. Панина Елизавета Андреевна.