Рокировка
Шрифт:
В коридоре ее ждал Вадик, который, видимо, контролировал «операцию».
— Как ты мог! — закричала Людмила. Она задыхалась от негодования. — Как ты посмел!..
— А ну возвращайся туда, — приказал Вадик, и лицо его сделалось каменным.
— Да старайся как следует, чтобы ему понравилось. — Потом добавил:
— Он прилично заплатил за полчаса, так что ты должна обслужить его по высшему классу.
— Я не могу, — пробормотала она, опуская голову и дрожа от страха. — Нет, я не могу. Это подло с твоей стороны. —
— Что? — удивленно протянул Вадик. — Что ты такое несешь? Ты что, не понимала, зачем мне тут нужна? Думала, что я тебя просто так взял на работу?
Очень надо, у меня и без тебя от баб отбоя нет.
Людмила молчала, но не сдвинулась с места.
— Понимать же надо, — снисходительно продолжал Вадик. — Я мог профессиональную официантку найти. Не пришлось бы тебя всему учить, натаскивать. Ты вон до сих пор толком сдачи клиенту дать не умеешь, с блюдами вечно ошибаешься. Разве стал бы я с тобой возиться, если бы ты мне была нужна только как официантка! — Вадик покачал головой, как бы осуждая Людмилу за такую наивность.
— Но я не могу, — простонала Людмила, пытаясь пробудить в Вадике жалость.
— Ну пощади меня! Отпусти! Я уволюсь, если нужна тебе только для того, чтобы ты продавал меня мужикам.
— Вот потом и уволишься, если захочешь, — твердо заявил Вадик. Его глаза зло сверкнули. — Сначала отработай должок. Почти месяц тебя тут держу; учу уму-разуму, деньги плачу, которые ты толком не заработала. Нет, теперь за все отрабатывай. Плати за мою доброту. Пошла, пошла… — И Вадик опять подтолкнул ее к двери купе. Он не толкал ее слишком сильно. Ему хотелось, чтобы Людмила пошла сама.
Людмила закрыла за собой дверь купе и взглянула на Сашка. Тот лежал все в той же позе и спокойно ждал.
— Ну раздевайся, — процедил он презрительно. — Да быстрее, я еще в ресторан вернуться хочу, так что пошевеливайся.
«Он ведь моложе меня», — с тоской подумала Людмила и стала неловкими, мокрыми от пота пальцами стаскивать с себя одежду. Руки дрожали, одежда падала на пол.
Через тридцать минут Сашок ушел, удовлетворенный. Он потрепал Людмилу по щеке и тоном знатока похвалил:
— Молодец, девочка…
Людмиле было нестерпимо стыдно. Как она могла пойти на такое? Но что-то, видно, надломилось в ней, поскольку она всерьез верила: если Сашок заплатил за нее деньги, то имеет на все право. А она при этом еще и должница Вадика. От этой мысли сделалось страшно.
Через несколько минут Людмила вернулась в ресторан. Душа в поезде не было, поэтому ей пришлось натянуть блузку и юбку на потное тело, и теперь мокрые пятна выступили на блузке.
Вадик увидел, что Людмила вернулась, и наблюдал, как она, спотыкаясь на высоких каблуках, идет по проходу между столиками. Он заметил ее дрожащие накрашенные губы, полные застывших слез глаза.
— Ну вот и отлично, — удовлетворенно произнес он.
–
Он еще раз окинул Людмилу внимательным взглядом и тихонько шлепнул по заду.
— А тебе это пошло на пользу. — Он хохотнул. — Ишь как раскраснелась.
Пунцовая от стыда, плохо соображая, Людмила проработала до конца вечера.
Сашок, вернувшийся за свой столик, весело рассказывал о проведенном времени, и вся компания хохотала, презрительно глядя на суетящуюся возле столиков Людмилу.
Ей хотелось провалиться сквозь землю.
После окончания работы Вадик заглянул к Людмиле в купе и сунул ей две сотенные купюры.
— Это твоя доля, — пояснил он. — Заработала…
С этого дня Вадик перестал навещать Людмилу по ночам. То ли брезговал ею, то ли просто презирал. Он продавал ее за деньги пассажирам, посетителям вагона-ресторана. Себе брал большую часть денег, а Людмиле отдавал гроши, но она не смела ему возражать. Она как бы уже не принадлежала сама себе, полностью подчинившись Вадику.
Ей грех было жаловаться — зарабатывала она прилично. Особо разбогатеть от таких заработков было нельзя, но нужды Людмила не испытывала. А к физическим нагрузкам постепенно привыкла и к концу рабочего дня уже не так уставала.
Людмила открыла для себя секрет выживания в этих условиях. Надо просто забыть о своей прежней жизни, забыть о том, кем была, и о том, что с ней произошло. Надо просто отказаться от себя самой. Если бы она продолжала вспоминать о той благополучной жизни, то сошла бы с ума.
Людмила считала, что умерла в тот день, когда ее бросил муж. Теперь она была другим человеком, совершенно другой женщиной и вела совсем другую жизнь.
Людмила ощущала себя неодушевленным предметом. Так ей было легче. Днем и вечером она работала официанткой, а ночью она была куклой, сосудом скверны, куда изливалась грязь и похоть мужчин.
С Семеном она больше не разговаривала, и он не делал попыток сблизиться с ней. Людмила испытывала неловкость, когда ловила на себе его взгляд — изучающий и жалеющий.
А ведь Семен был прав, когда предупреждал ее тогда в Перми. Правда, это предупреждение несколько запоздало, и Людмила уже не могла ничего изменить.
Главное в ее нынешнем положении — ни о чем не думать. Иначе сознание начнет бунтовать, и тогда выход один — смерть.
Мужчины, которых приводил в ее купе Вадик, попадались разные. Людмила с тупой обреченностью делала все, что ей велели. Отказаться она не могла — иначе Вадик выгонит ее с работы. А кому она такая нужна? Куда она пойдет? Наверное, у нее уже на лице написан порок… Некоторые клиенты приносили с собой вино или шампанское и угощали ее. Некоторые заставляли ее пить водку, кто-то вел себя грубо и цинично, а кто-то — даже жалел. Но Людмила не замечала ничего. Она жила будто в страшном сне…