Родина
Шрифт:
Воскресный день. Февраль сорок второго года. В рыжеватом мареве морозного солнца железнодорожная насыпь тянется, как гигантский удав, с черными полосами рельсов поверху. Тимофеич и «глухой» бредут по проезжей дороге рядом с пышной белой стеной осыпанного инеем и снегом леса. Путникам тяжело итти, — на ручных санках целая гора свеженарезанных дров. Оба часто останавливаются, топчутся на месте, хлопают рукавицами, то и дело поглядывая на высокую насыпь, — им отлично видно все, что там делается.
«Сапожник», таща нагруженные санки, тихонько
— По шагам, Валя, выходит, что не через пять, а через два километра немцы часовых решили поставить… Вон опять под насыпью окопчик роют…
— Зря стараются, — презрительно бросает «глухой Антошка».
Недели две на линии было тихо, и немцы в своей газетенке напечатали статейку о том, что партизан «испугала» усиленная охрана железной дороги.
Однажды утром к балаганчику Тимофеича подходит широкоплечий, сутулый старик, держа подмышкой старые, развалившиеся валенки. Старик долго доказывает сапожнику, что валенки «еще как можно залатать». А сапожник шепчет «заказчику»:
— Василий Петрович, передайте: все часовые посты нами разведаны. Да, все, точно.
«Глухой Антошка» шепотком добавляет:
— К ночи я буду на месте, Василий Петрович.
Потом Тимофеич и «глухой» работают молча. В разрушенном городе вокруг господствует молчание пустыни, которое так нравится фашистам.
В двенадцатом часу ночи сотряслась земля: в десяти километрах от города страшным взрывом подняло в воздух эшелон из тридцати вагонов, набитых немецкой пехотой. Движение по железной дороге на несколько дней было прервано.
Не успели в городе замолкнуть разговоры о взрыве пехотного эшелона; как в начале марта, уже среди бела дня, взорвался эшелон с танками и пушками. Движение на линии опять прервалось на несколько дней.
В апреле сорок второго года начались взрывы в городе. Глубокой ночью взлетела в воздух канцелярия начальника концлагеря, поднялась беспорядочная стрельба и паника. Колючая проволока, окружавшая лагерь, во многих местах оказалась перерезанной. Пленники концлагеря разбежались, большинство очутилось у партизан. Некоторые убежать не успели, настигнутые немецкой пулей. Среди них были знакомые Соне по школе девушки и юноши: Маруся Чумакова, Вера Долинская, Сережа Трубин, Паша Попов, Катя Ранцева, Клавдя Томилина, Ваня Ястребов.
Летом сорок второго года только слепой не видел, что под захватчиками горела земля. Взлетело в воздух немецкое кино, потом комендатура. Рыжая торговка, которая частенько «промышляла» около комендатуры, теперь кочевала по улицам и площадям, появляясь всюду, где можно было сбыть нехитрый ее товар: семечки, махорку, спички, соль, грубые лепешки из ржаных отрубей со жмыхом. Уличные мальчишки, которых она угощала, таскали за ней безобразный, заплатанный зонтик и старый, облезлый стул. Допоздна слышалось на улицах ее громогласное зазывание:
— А вот семечек каленых!.. Махорки кому надо, махорочки-и!
Ее все знали. Полицаи даже благоволили к рыжей: она охотно продавала им «в долг», а сама
— Эй, проваливай скорей домой, баба! Скоро десять часов! Довольно тебе шататься!
— Будешь поневоле шататься, пан полицай, — на хлеб насущный заработать ведь надо!
И она брела, сопровождаемая усталым мальчишкой; ее безобразный большой зонтик качался, словно парус старой лодки, пробившейся к берегу сквозь тьму и бурю.
Рыжую можно встретить на дровяном дворе, где она в паре с худенькой седой женщиной то собирала щепки, то распиливала обгорелые бревна, свезенные туда с разных пожарищ.
Две женщины не спеша пилили, скупо переговариваясь.
— Расклеивать мы уже вполне приноровились, Павла Константиновна. Я открываю зонт, качну им раз-другой, будто ветер его рвет из рук, — мальчишку под зонтом-то не видать. Он — скок на стул, два раза рукой провел — и бумажка на стену приклеена…
Монотонно визжит пила, женщины работают молча, потом седая, незаметно оглядевшись кругом, говорит:
— Да, Настасья Васильевна, сводки Совинформбюро лучше расклеивать в разных местах города.
— Конечно, Павла Константиновна, конечно. Мы это уже не однажды проверили!.. Наши ребята комсомольцы ухитряются и на базаре расклеивать. Но на базаре часто бывают облавы, да и полицаев там шныряет много. А наши кленовские граждане соображают правильно: ищут сводки Совинформбюро не там, где людно, а там, где тихо, где их сравнительно спокойно прочесть можно, запомнить и другим рассказать. Только сводки все еще тяжелые, Павла Константиновна!.. Тяжко нашим в Сталинграде!..
— Пилите, пилите, Настасья Васильевна…
Немного спустя Павла Константиновна шепчет:
— А мы должны еще крепче помогать Красной Армии, чтобы скорее хороших сводок дождаться!..
Только тетя Настя видит в эту минуту, как горят глаза Павлы Константиновны.
В конце октября сорок второго года, ночью, когда кругом было черно, хоть глаза выколи, рухнули в воду две фермы железнодорожного моста — и как раз в тот момент, когда по мосту шел на всех парах длиннейший воинский эшелон, направлявшийся на Сталинградский фронт. При этой исключительно смело задуманной и выполненной операции погиб разведчик «глухой Антоша» — Валерьян Снетков. Как и Юре Кузовлеву, Валерьяну посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.
— Да ты, наверно, Сонечка, в газетах указ об этом читала?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЛАН ГОРОДА КЛЕНОВСКА
Владимир Николаевич Соколов, секретарь горкома партии Павла Константиновна Кузовлева, парторг Пластунов и директор завода Назарьев только что расселись вокруг стола в кабинете предгорисполкома.
— Мы прямо на новоселье попали, — довольно сказал Пластунов, осматривая блистающие светлой эмалевой краской стены, янтарно-желтые ромбы паркета, новенькую дубовую мебель, суконную скатерть вишневого цвета на длинном столе.