Родина
Шрифт:
Да, он уже настроился на это. Завод, который он любил, как живое существо, обратился в развалины, и главной целью жизни Николая Петровича было возродить этот красавец-завод, скорее увидеть вновь стеклянные купола его крыш, голубые от солнца, скорее услышать мерный шум машин и станков. Николай Петрович составил для себя и график восстановления, где был расписан тот порядок работ, который соответствовал его расчетам. В этих расчетах-выкладках все представлялось выполнимым в кратчайший срок, — с другой перспективой он не мирился. Но множество совершенно непредвиденных помех и случайностей, вроде не прибывших во-время
Вместе с Пластуновым он работал в эвакуации на Лесогорском заводе и привык ценить открытый и целеустремленный характер парторга. Николаю Петровичу были хорошо знакомы и это быстрое, с прищуром, поблескивание карих глаз Пластунова, и сосредоточенная молчаливость, с какой он сейчас слушал Соколова, и манера одним росчерком записывать в блокнот, и легкая, раздумчивая улыбка, трогающая губы, — все это показывало самый живой интерес парторга к предмету разговора. Он часто посматривал на план города Кленовска и, казалось, что-то отмечал в нем и запоминал для каких-то целей, неизвестных Николаю Петровичу.
«Он, кажется, готов даже заняться изучением этого плана, — уже с раздражением думал Николай Петрович. — Ну, знаете, Дмитрий Никитич, теперь совсем не время разбрасываться! Не знал я за вами такого обыкновения, не знал…»
Одной из священных трудовых заповедей Николая Петровича было правило: не разбрасываться! К этому Назарьев привык с юности. Отец его, старый литейщик, наживший чахотку на заводе братьев Черкасовых, провожая сына в московский институт, говорил:
— Ну вот, инженером будешь, Николушка… Учись, милый сын, да советскую власть благодари. А выйдешь в большие заводские люди, не жадничай, за многие дела без разбору не хватайся, главным делом дорожи, держись одной линии, — тогда и польза будет.
С детства Назарьев привык верить каждому слову отцовской науки, рожденной горьким опытом тяжелой рабочей жизни, и напутствие отца глубоко запало в сердце сыну. Николай Петрович был твердо убежден, что инженером он стал именно потому, что всегда держался «одной линии». Средний человек, каким Назарьев считал себя, может плодотворно управлять большим делом и приносить пользу обществу только строго целеустремленной направленностью своего труда.
Слушая сейчас Соколова, Николай Петрович с досадой думал, что, уступая настояниям парторга, пришел сюда совсем напрасно: Соколову он ничем помочь не может.
— Вот я и говорю, Николай Петрович, — вдруг громко сказал Соколов и пристально посмотрел на Николая Петровича. — Я, знаете, с большим нетерпением ждал, когда Кленовский завод, наша главная краса и гордость, вернется из эвакуации.
«Ну еще бы!» — подумал Николай Петрович и довольно улыбнулся.
От улыбки его длинное, прямоносое лицо сразу хорошело и молодело. Легкий, так красивший его румянец
— Все мы ждали, когда вернется в родной дом самый большой и наиболее весомый в нашем городе отряд рабочего класса.
— Понятно, понятно, — довольно согласился Назарьев.
— Мы крепко надеемся на ведущую роль рабочих и инженеров Кленовского завода в восстановлении нашего города, — продолжал Соколов, а Павла Константиновна, кивая седой головой, тихо, но решительно поддержала:
— И мы, горком партии, надеемся, что наши металлисты во всем покажут прекрасные примеры того, как надо восстанавливать жизнь города.
Николай Петрович в первые минуты опешил: ни о чем подобном он просто не думал.
— Моя главная забота — восстановить сначала завод, товарищи, — сказал он серьезно. — Восстановление завода в кратчайшие сроки имеет значение не только для нашего Кленовска, но и для всей области. Наш завод — самое крупное предприятие в области. Все восстанавливающиеся заводы и фабрики будут обращаться за технической помощью к нам, и нетрудно предвидеть, сколько заказов будет у нас в ближайшие же месяцы. Завод, завод! Только о нем я думаю и за него отвечаю перед государством. А вы, Владимир Николаич, представляете собой город, и значит…
— Нет, Николай Петрович, неточно вы сказали, — усмехнулся Соколов. — Все мы, сидящие здесь, представляем собой штаб восстановления. По нашей общей работе, повторяю — общей работе, будут равняться все, и нам, заводу и городу, не подняться друг без друга. Перед вами, руководителями завода, довольно старыми членами партии, не приходится распространяться о том, что в нашем государстве все области труда не разъединены, а связаны между собой. Мы учитываем все материальные трудности, понимаем, сколько пережито нашими людьми, — и, несмотря на все это, мы будем требовать от себя и от других выдержки и силы больше, чем когда бы то ни было.
— Но нельзя скинуть со счетов больших потерь в людях, — напомнил Николай Петрович.
Он кратко рассказал о том, как идут восстановительные работы на заводской территории и как всюду «катастрофически недостает людей».
— А кроме того, нельзя забывать, — продолжал Николай Петрович, — что, вернувшись домой, мы недосчитались многих замечательных мастеров своего дела.
— Да, да, — жестко и горько произнес Соколов. — Умерло от голода, погибло в фашистских застенках, увезено на каторгу в Германию в общей сложности более шести тысяч человек…
— Многие рабочие и служащие еще не вернулись из эвакуации, — добавила Павла Константиновна. — И наша городская партийная организация стала гораздо меньше… Сколько славных коммунистов сложили головы в партизанской борьбе!
— Да, и это все учтено, — сказал Соколов, окинув ласковым взглядом Павлу Константиновну, которая вдруг задумалась и поникла. — И все-таки, товарищи, — продолжал Соколов, — мы, все вместе, восстановим, возродим жизнь и, наперекор всему, будем мечтать о сжатых сроках всех работ. Мы, город, не обойдемся без вас, заводских людей, а вы, завод, не обойдетесь без нас. Поэтому ставлю в известность вас, товарищ директор, и вас, товарищ парторг Кленовского завода, что в самое ближайшее время я обращусь за помощью к самому сильному отряду рабочего класса нашего города…