Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
— Погоди, — я уцепился за деталь, показавшуюся мне подозрительной. — Если она лишь старший делопроизводитель, а не глава управления, откуда у нее второй допуск? По шкале, принятой в Арсенале, которую я еще у Итиро усвоил, это уровень высшего руководства. У меня-то, при всем моем доступе к чертежам и закрытым мастерским, официально был лишь третий.
— Работает в секретном ведомстве давно, на отличном счету, да и тянет на себе воз работы за весь отдел, — Жан небрежно пожал плечами. — Я же говорю: там кроме нее — сплошь чьи-то фаворитки, жены да протеже, коим лишь бы ленту в волосы вплести. А от Танаки все шарахаются, как от прокаженной. То, что ты с ней заговорил, —
Разубеждать приятеля я не стал, да и не желал. По мне, госпожа Танаки — женщина весьма обходительная и милая. Да, быть может, холодновата и черства, так то оттого, что в этой змеиной яре ей, поди, и доброго слова никто не скажет. Никто не потрудится заметить ее тонкие черты лица, безупречную пудру или со вкусом подобранные серьги. А ведь любая дама расцветает, когда ее красоту примечают и ценят.
Жан, небось, и глаз-то на нее не поднимал, а уже окрестил «змеей», чертов лягушатник! Подмывало врезать ему по физиономии, да сдерживался: не пристало являться к даме на рандеву с разбитыми кулаками.
После ателье наш путь лежал в ресторан. Я не вникал в премудрости меню — Жан с видом знатока диктовал администратору свои указания, требуя бесконечных замен и правок. По итогу с меня стребовали без малого четыре десятка иен. Сумма показалась мне грабительской, но спорить не стал: названия блюд в устах француза звучали как магические заклинания, смысл которых был мне недоступен.
Пока мы согласовывали меню да проверяли арендованную яхту, минул полдень. Жан настаивал, чтобы я поел плотно, дабы не выглядеть на рандеву «голодной свиньей». Я лишь подчинился: завтрак был пропущен, и я действительно был голоден, как зверь после долгого похода.
Затем последовала утомительная процедура подготовки в гостинице. Я намылся, начисто выбрился, позволил местному цирюльнику подровнять мои лохмы. Когда я облачился в черный сюртук, француз потащил меня в парфюмерную лавку. Почти час он перенюхивал склянки, воротя нос от излишне резких эссенций, чтобы в конце концов окропить меня чем-то терпким, с отчетливыми нотами обжаренного кофе и горького шоколада.
— Ну, настоящий жених! — хохотал он, когда мы подъезжали к Токийскому арсеналу. На часах было начало шестого.
— Отстань, Жан. Я вымотался с этими сборами больше, чем за неделю в окопах, — проворчал я, одергивая манжеты. — Боюсь представить, сколько ты времени на это щегольство тратишь каждый божий день.
— Нисколько! — с напускной важностью парировал француз. — Я рожден таким, я — произведение искусства, мой друг.
— Ага, — усмехнулся я, — работы Ван Гога. После очередной порции абсента.
Жан окинул меня взглядом, в котором сквозило такое глубокое презрение, словно он обнаружил на своем изящном сапоге нечто крайне неприятное. До самого конца пути мы перебрасывались колкостями, скрывая за этой пикировкой нарастающее напряжение.
У ворот арсенала Жан выскочил из автомобиля, в последний раз потребовал от меня «держать марку» и, пожелав удачи, скрылся в переулке, оставив меня с водителем. Я выбрался из машины и замер у контрольно-пропускного пункта. Сердце, до того бившееся ровно, вдруг сделало тяжелый кувырок.
Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.
Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье
Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки — отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.
Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж — столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.
Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном — крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец — ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.
Весь этот образ являл собой поразительное, почти магическое сочетание древних восточных традиций и индустриального века. Боюсь даже вообразить, сколько часов кропотливого труда ушло у неё на то, чтобы предстать предо мною столь совершенной. На её фоне мои военные сборы казались топорными и небрежными.
Тем не менее, она взглянула на меня, и в уголках её губ заиграла тонкая, ласковая улыбка, от которой вся моя офицерская выдержка едва не обратилась в прах.
— Признаться, я не ожидала, что вы явитесь, — проговорила она, остановившись передо мной. Она не отвела взора, глядя мне прямо в глаза, без тени женского жеманства. Благодаря каблучкам она стала чуть выше и теперь доставала макушкой мне до переносицы.
— Как же я мог не прийти? — тихо ответил я, чувствуя, как в груди разливается волна искреннего тепла. — Даже смерть не стала бы веской причиной, чтобы пропустить столь лестный вечер в вашем обществе. Позвольте предложить вам руку и помочь усесться в экипаж.
Танаки с нескрываемым интересом взглянула мне за спину, на ожидавшую машину, и тихонько ахнула.
— А вы умеете удивлять, господин Гриневич, — она протянула мне ладонь, позволяя отвести себя к моторному экипажу.
Я помог ей грациозно опуститься на мягкое кожаное сиденье. Пожалуй, в глазах японских консерваторов мой поступок выглядел верхом бесцеремонности, а для неё это было внове — не привыкла она к столь подчеркнутому европейскому галантству. Но я — грубый варвар с Запада, мне простительно не знать всех тонкостей восточного этикета, а она… она просто была захвачена врасплох этой простой мужской заботой.