Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Пока мы держали путь к пристани, я старался хранить молчание. Танаки извлекла из своей сумочки миниатюрный блокнот в тисненом переплете и принялась что-то исправлять в старых записях, сосредоточенно хмуря бровки. Я не решился нарушить этот покой и лишь искоса наблюдал за движением её пальцев. Удивительно аккуратные, тонкие, словно у виртуозной пианистки; трудно поверить, что они провели едва ли не половину жизни, выбивая дробь по клавишам печатной машинки.
Она сохраняла невозмутимость, лишь при виде нашей яхты, покачивающейся у причала, в её глазах мелькнуло искреннее изумление. Я помог ей взойти
Там, на закрытой остекленной террасе, нас уже ждал сервированный столик. Где-то в отдалении, в полумраке, затаились музыканты, начавшие выводить плавную, тягучую мелодию в восточном духе. Я отодвинул для неё стул, дождался, пока она усядется, и занял свое место. Танаки хранила молчание, даже когда лакей внес французское шампанское в серебряном ведерке со льдом и поднос с поджаренными хлебцами, увенчанными зернистой осетровой икрой. Легкий, изысканный аперитив предвещал не менее изысканный ужин.
— Я просил о сей встрече, опасаясь, что столичный гомон заглушит те слова, кои мне надобно было произнести в уединении. Благодарю вас за то, что оказали мне доверие, — негромко произнес я, наконец прерывая затянувшееся молчание.
Мы не искали встречи взглядами. Яхта, мерно урча мощным двигателем, плавно отходила от причала, разрезая грудью темные воды залива. Шум набегающей волны, вплетаясь в тягучую мелодию восточных инструментов, создавал ту самую атмосферу, что наполняла собой недосказанность между нами.
— Город — это лишь эхо наших собственных помыслов, господин Гриневич, — ответила она, чуть наклонив голову. — Порой они звучат чересчур громко, не давая услышать истину. Но здесь, вдали от мирской суеты, эхо затихает, оставляя лишь то, с чем мы пришли. Позвольте надеяться, что ваши речи принесут с собою покой, а не бурю. Вы ведь разумеете, что доверие подобно океану? Оно способно как нести корабль на своих плечах, так и стать его безмолвной могилой.
Я позволил себе некоторую вольность: извлек пробку из бутылки шампанского. Короткий, сухой хлопок, разрезавший морскую тишину, заставил её едва заметно вздрогнуть. В глубине её темных глаз на мгновение вспыхнула искра — причудливая смесь искреннего изумления и едва уловимой усмешки. Я был далек от светских церемоний: если добрый алкоголь стоит на столе, его надлежит пить, а не мариновать в ведерке с тающим льдом.
Я протянул ей бокал, пренебрегая ритуалом подачи, и в упор встретился с ней взглядом — прямым, тяжелым, словно срез ствола противошагоходного орудия.
— Знаете, госпожа, — я слегка склонил голову, не выпуская её из вида, — море не терпит этикета. Оно требует либо глубокого почтения, либо полного подчинения. Ваше сравнение с океаном… оно верно. Но океан не испрашивает у капитана, готов ли тот к шторму. Он просто проверяет, достаточно ли крепко сшит корпус его судна.
Я сделал короткий глоток, чувствуя холодное жжение игристых пузырьков, и чуть понизил голос, превращая светскую беседу в тихий, опасный заговор:
— Вы опасаетесь, что мои слова обернутся бурей? Быть может, вы правы. Но глядя на этот город, на мириады огней, что тянутся к небу, точно огрызки сожженной бумаги, я твержу себе одно: тишина — это непозволительная роскошь для нас. Не будемте же лицемерить, делая вид, будто мы здесь лишь ради созерцания
Я чуть качнул бокалом, наблюдая, как в золотистой влаге дробятся и пляшут далекие огни порта.
— Я пришел сюда не за покоем, госпожа Танака. Я прибыл, чтобы заключить сделку, пока сей океан, о котором вы столь поэтично рассуждали, не поглотил нас обоих. Скажите напрямик: ваш корпус достаточно крепок для столкновения, или мне стоит развернуть яхту к берегу, покуда еще не поздно?
Она едва заметно наклонила голову, и в её глазах мелькнуло нечто пугающее — холодное, запредельное спокойствие человека, привыкшего смотреть в лицо смерти без тени смятения. Она пригубила шампанское, не отрывая от меня цепкого, пронзительного взгляда.
— Какой решительный жест. Вы всегда предпочитаете брать свое, не испрашивая приглашения? В моей стране за подобную дерзость карают сурово. Но, быть может, именно поэтому я сегодня здесь. Знаете, в чем ваша главная ошибка, господин Гриневич? Вы полагаете, что еще можете развернуть яхту к берегу. Но взгляните за борт — мы уже в открытом море. И сей океан принадлежит не вам. Ответьте, вы действительно верите, что ваша «сделка» стоит того, чтобы поставить на кон абсолютно всё?
— Более чем, госпожа, — я довольно ухмыльнулся, внезапно осознав, что произношу совсем не те слова, что выверял в уме все эти дни. — Вы вопрошаете, стоит ли сделка риска? Я явился сюда, чтобы толковать об Арсенале, о торговых маршрутах и судьбе паровых машин. Но, глядя на вас сейчас, я осознаю, что совершил стратегический просчет. Я пришел не за сведениями. Я пришел за единственным человеком, который в этой игре знает правила лучше меня.
Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает странная, пьянящая решимость.
— Я не мастер куртуазных ухаживаний, госпожа Танака. Но я доподлинно знаю, что такое «точка невозврата». Так вот, я её миновал. Станьте моей. Не в делах, не в ваших бумагомарательствах, а… просто станьте моей женщиной. Пусть океан сам рассудит, кому из нас суждено пойти ко дну, но я не желаю встречать завтрашний день, играя с вами в кошки-мышки.
Глава 45
Танака замерла. Шум ветра в вантах яхты внезапно показался мне оглушительным, заполнившим собой все пространство. Она медленно опустила бокал на стол — резкий, сухой звон стекла о полированное дерево прозвучал в ночной тишине с отчетливостью оружейного выстрела. Музыка, что звучала до боли заунывно, уже не могла пробиться сквозь шум стука сердца в висках. От ее молчания, меня внезапно пробил холодный пот. Она не смотрела на меня; её взор был прикован к темной, маслянистой воде, в которой дрожали и гасли огни далекого порта.
— Вы произнесли слова, за которые в приличном обществе карают вечным изгнанием, — её голос едва заметно дрогнул, но она в тот же миг совладала с собой, вновь обретая маску ледяного спокойствия. — Вы требуете от меня безумия, Семён. Вы — самый невыносимый человек из всех, кого я знала. Вы растоптали все правила, вы разбили мой покой и теперь предлагаете мне добровольно разделить с вами вашу бурю.
Она горько усмехнулась, окинув меня взглядом, в котором сквозила странная, пугающая печаль — как у человека, постигшего неотвратимость своей участи.