Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Ожидая увидеть её в традиционном кимоно или чопорном платье, какие я встречал у леди в посольстве, я был удивлен её выбором гардероба. На ней была блуза из тончайшего шелка кремового оттенка с длинным рукавом и высоким воротником-стойкой, украшенным изящным бантом-галстуком. Эта европейская элегантность в сочетании с деловой сдержанностью смотрелась непривычно, но весьма уместно. На груди её, чуть выше сердечного кармана, была закреплена металлическая карточка — пропуск, удостоверяющий право доступа к тайнам этого завода.
— Позвольте? — я деликатно постучал костяшками пальцев
— Кто… — она осеклась на полуслове, остановила ход литер и подняла на меня взгляд. Какая же приятная, всё-таки, женщина. Впрочем, быть может, то лишь следствие моего вынужденного воздержания: заботы поглощали меня без остатка, а с самого начала кампании я не находил ни времени, ни охоты посещать заведения сомнительного толка. Забавная ирония судьбы — ведь некогда мне доводилось делить кров с женщиной весьма вольного нрава. — Кто вы такой и с какою целью пожаловали?
— Семён, — я позволил себе легкую, обезоруживающую улыбку, входя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. — Семён Гриневич. Иностранный советник и специалист по части… скажем так, нейтрализации шагающих машин.
Я коротким движением одернул китель, стремясь придать себе вид более подобающий. Холодный, проницательный взгляд женщины впился в меня, точно игла, быстро пробежав по фигуре и на секунду задержавшись на груди — вероятно, она пыталась идентифицировать мои иностранные награды. Я не рассчитывал на радушный прием, но её безразличие оказалось обескураживающим: не удостоив меня более ни единым словом, госпожа Танака вновь опустила глаза к документам и возобновила размеренный стук машинки.
— И чего же вы желали от меня, господин Гриневич? — сухо поинтересовалась она, не прерывая работы.
Мне на память пришли слова Намбу о том, что дама, дескать, «в теле». Какая нелепость! В ней едва ли наберется четыре пуда весу; её, напротив, следовало бы откармливать. Видно, старый пройдоха просто решил подшутить. Нрав у неё и вправду оказался крут, хотя скорее — нелюдим и замкнут. Она была из породы тех тружениц, что не ведают отдыха. Взгляд мой невольно упал на её руки: рукава блузы были закатаны до локтей, открывая напряженные, жилистые предплечья. Такая физическая стать выдавала в ней натуру деятельную и крепкую — попробуй-ка простучать на машинке столько часов, немудрено обрести столь уверенную постановку кистей.
— Познакомиться с вами, госпожа Танака, — не медля, отозвался я. — Меня так пугали вашим нравом, а я вижу перед собой женщину в самом расцвете сил. И искренне не понимаю, отчего же все вас сторонятся и столь охочи до пересудов.
— Быть может, у этих «всех» есть на то веские причины? — Танака усмехнулась, на мгновение замирая над клавишами, но я не дал ей развить мысль.
— Они попросту глупы, — отрезал я, чувствуя, как в груди закипает раздражение, приправленное усталостью. — Слабохарактерны и слепы, ибо не видели настоящих женщин. Привыкли к своим кротким, зашуганным девицам, что при первом же громе визжат да прячутся. Вот и вообразили себе эти великовозрастные болваны, будто они — соль земли, хотя в жизни своей не ведали не то что подлинных невзгод,
— Стало быть, вы полагаете себя умнее прочих? — она хитро прищурилась, в упор глядя на меня. В этом холодном взгляде сквозило нечто пугающее, заставляющее кровь стыть в жилах. Она едва заметно, почти хищно ухмыльнулась, и мне, признаться, сделалось не по себе. Почудилось даже, что в недрах её массивных сейфов припрятано что-то куда опаснее казенных бумаг — скажем, стая верных псов, готовых в одно мгновение разорвать наглого иностранца на части.
— А я, стало быть, не из глупцов, — парировал я, стараясь сохранить напускную невозмутимость.
— Вы — самый отчаянный наглец из всех, кого мне доводилось встречать! — возмутилась она, нахмурив брови, но в глубине её глаз промелькнула искра, которой там явно не было до моего прихода.
Кажется, мой дерзкий выпад не остался без внимания. Похоже, я не так уж безнадежен в своих попытках пробить эту ледяную броню.
— Рад принять столь лестную характеристику из уст столь достойной дамы, — я позволил себе легкую, вежливую улыбку. — Госпожа Танака, прошу покорнейше извинить меня за то, что заявился знакомиться в час ваших трудов. Поступок сей был в высшей степени бестактен.
Я склонил голову, отвесив короткий, по-европейски сдержанный поклон. Танака вопросительно приподняла бровь, с явным интересом ожидая, каков будет мой следующий ход.
— Если позволите, я хотел бы пригласить вас по завершении рабочего дня в место более подобающее для знакомства, дабы побеседовать в обстановке, свободной от деловой суеты. Могу ли я рассчитывать на ваше согласие? — я выпрямился и посмотрел на нее спокойно, без тени вызова или лукавства. Мы оба были людьми взрослыми, и в подобном разговоре не было нужды в ребяческих ужимках.
Танака чуть повернулась в кресле, бросив взгляд на календарь, висевший на стене.
— Послезавтра, в шесть часов пополудни, — отозвалась она, едва заметно усмехнувшись. — Если позволите себе опоздание хотя бы на минуту — я уйду, не дожидаясь.
Она тотчас же вернулась к работе, давая понять, что аудиенция окончена и дальнейшие пререкания излишни.
— Разве можно опоздать на встречу с такой дамой? — искренне удивился я, развернувшись к выходу. — Благодарю вас. Желаю приятного продолжения дня.
— Наглец, — донеслось мне в спину. В этом слове не было и капли презрения — лишь легкая, почти добрая усмешка.
Покинув кабинет, я зашагал к проходной. Прежде всего, требовалось передать папку с эскизами господину Догане, а затем — разыскать того, чей опыт в делах амурных был непререкаем. Уж кто-кто, а Жан — истинный франт и знаток столичных удовольствий — точно подскажет, где в Токио можно достойно выгулять даму такого калибра, чтобы не ударить лицом в грязь перед столь строгой особой.