Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Фотокарточка же таила в себе куда более занятную вещь. Обычный снимок — вершшка два в ширину да три в высоту — имел на обороте плотную бумажную подклейку. Под ней скрывался начертанный тончайшим пером поэтапный чертёж сборки беспроволочного телеграфного передатчика. Там же имелась краткая памятка, как правильно перечитывать строки. Как оказалось, в невинном девичьем тексте Марии тоже таился шифр — настоящая азбука Морзе, искусно вплетённая в знаки препинания, точки да тире. Я быстро перенёс всю эту цифирь на отдельный листок.
В письмах содержались часы и даты сеансов. В каждое полнолуние, ровно в два часа пополуночи, некто, находящийся неподалёку от меня, ждал моих донесений через этот хитрый искровой аппарат, который мне предлагали собрать на коленке. Видимо, господа из Генерального штаба слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но с другой
Заучить новый язык из точек и тире оказалось не так сложно, куда мудрёнее было разобрать, что вообще изображено на чертеже. Так что карточку Марии я на всякий случай оставил, а вот листы сжёг в печурке. Причём оставленный снимок я не стал прятать. Напротив, аккуратно пристроил на комод рядом с кроватью, и теперь на меня с чёрно-белого картона глядела улыбающаяся девчонка. И впрямь слишком молодая, чтобы числиться моей зазнобой. Ей от силы годов шестнадцать будет. Впрочем, здесь, в Японии, подобное не дикость. У них девица лет в двенадцать уже почитается за взрослую, а замуж местный закон дозволяет идти с пятнадцати. Другой вопрос, что до двадцати пяти лет японке всенепременно требуется согласие главы рода. Но в среднем все и венчаются — вернее, играют свадьбы — лет в шестнадцать-восемнадцать. Это если верить нижним чинам из охраны, с которыми я от скуки то и дело пробовал беседовать, дабы натаскать себя в японском наречии.
Получалось, правда, неважно. По-японски я всё ещё изъяснялся крайне паршиво, оттого регулярно сбивался на родную речь. И если в мастерской мои отступления карались внушениями и долгими нотациями от Итиро, то на стрельбище всем было плевать. Я мог хоть в бога-душу-мать орать — никто и слова не кричал в ответ. Видимо, понимали, что не следует лезть к вооружённому человеку со своими поучениями.
И ведь я один раз так какого-то их технолога чуть было на тот свет не отправил! Тот сдуру решил полюбопытствовать вблизи, как устроен выхлоп пороховых газов из казённой части трубы. Ну, бедолагу-японца и отбросило со страшной силой на пару саженей назад. С тех пор меня строго-настрого обязали выкрикивать «Выстрел!», всякий раз, когда я намереваюсь нажать на гашетку. Что характерно, туземцы одинаково прытко понимали и японский, и русский вариант команды. Благо орал я во всю глотку.
Так потихоньку и тянулись мои будни. В ожидании ответного письма я всё же занялся передатчиком. Для того чтобы уразуметь устройство схемы, пришлось усердно шерстить японские учебники — те самые, что мне изначально подсунул Итиро. Не без помощи служанки-переводчицы я уяснил для себя, что сие изделие пока находится за пределами моего понимания. Мне пришлось буквально с азов осваивать электротехнику. Прежде всё, что связано с проводами, виделось мне сродни колдовству. Я всегда с благоговением относился к господам инженерам, возившимся с гальваническими элементами и двигателями. Однако теперь я понимал, что это не просто чародейство. Это целый отдельный мир, живущий по своим строгим правилам и законам. Для обывателя, далёкого от темы, нет разницы, что за проволока, из какого металла она сработана, какова её толщина, в какую изоляцию она обёрнута… Однако то была лишь внешняя сторона вопроса.
Благодаря чертежам я узнал, что существует великое множество весьма причудливых приборов, которые сами по себе не имеют цены, но в совокупности с другими такими же деталями превращаются в настоящее оружие. Они могут породить свет. Могут дать силу, дабы претворить её в механическую работу. Могут заставить звук звучать громче. И ещё бог весть на что способны — а ведь я только начал вникать.
Мне потребовалась неделя, чтобы разобраться с начальными понятиями и под новым углом взглянуть на схему передатчика. Ежели допреж она казалась мне чем-то вроде описания чернокнижного ритуала с расположением предметов для приношения на алтарь науки, то теперь я не видел в ней ничего, кроме грядущей головной боли. Собрать-то её не мудрено, устройство действительно простое: гальваническая батарея, катушка Румкорфа, телеграфный ключ Морзе, искровой разрядник, антенна да заземление. Вот только всё это требовалось где-то сыскать, добыть и пригнать друг к другу.
Описание искрового передатчика Маркони-Попова отыскалось в одной из книг, там же приводилась и азбука Морзе, правда, переложенная на японские знаки-катакану. Труд велеречиво превозносил сие гениальнейшее изобретение, перевернувшее все представления о связи на войне. Книга бурно восхваляла применение беспроволочного телеграфа на кораблях — по всей видимости, в мою библиотеку её занёс
В любом случае, новые знания лишь усложнили мне жизнь. Я понимал, что задумка штабных инженеров из ГУГШ вполне реализуема, но послана она была, скорее всего, на чистый русский авось. Они ведь не ведали, в каких условиях я содержусь, а потому закинули этот план на удачу: авось парень окажется не дураком, расшифрует схему, да изыщет случай выкрасть всё необходимое. Если у меня выгорит — это будет не просто дерзость. Это станет самым отчаянным и безбашенным предприятием в моей жизни.
Помнится, я уже размышлял об азарте. О том, что смертный бой прельщает меня куда сильнее, нежели глупые игры на деньги. Так вот: от одной мысли, что мне придётся развернуть двадцатиметровую проволочную антенну под самым носом у пары сотен японцев, кровь уже закипает в жилах. А ведь при работе этот искровой передатчик издаёт страшный, ничем не прикрытый треск!
Страшно, дико и смертельно опасно. Точь-в-точь как в ночном поиске. А впрочем, я теперь и впрямь настоящий разведчик, только не из тех, что ползают на брюхе по маньчжурской грязи. Я, вахмистр Гриневич, — полевой агент Главного управления Генерального штаба. И наладить беспроволочную связь со своими — моя первая боевая задача в новой должности.
Глава 26
Полнолуние случается примерно раз в месяц. Если быть точнее, то каждые двадцать девять дней с копейками, оттого его дата вечно скачет. Бывает, на год выпадает двенадцать полнолуний, а бывает и тринадцать. Когда случится следующее, я не ведал, а выспрашивать в открытую было слишком уж нагло. Местные могли заподозрить неладное или усилить надзор за моей персоной в урочные ночи. Посему пришлось выманивать у наиболее благосклонного ко мне технолога книжку по астрономии.
Японец немало удивился моей внезапной тяге к небесным светилам, но всё-таки обещался подсобить. Взамен я помог ему звонкой монетой. У местных жалованье было копеечное, а я, исправно получая своё содержание, попросту не знал, куда его тратить. Оттого все излишки уходили в особый фонд — на непредвиденные подношения нужным людям. Вообще со взятками у них тут дело обстоит забавно. В отличие от России, где мзда зачастую помогает решить вопрос здесь и сейчас, в Японии взятки выглядят как чинные подарки, и принимающий воспринимает их как дань уважения. Проблему с ходу они не разрулят, но зато создают то, что японцы зовут обязательством. Ты помогаешь человеку сейчас, подносишь дары, дабы он опосля, когда прижмёт, тоже не смог тебе отказать. Причём деньги в открытую они почти никогда не передают. Меня спасало лишь то, что в их глазах я оставался неотёсанным варваром, не знающим приличий. Оттого они снисходительно посмеивались, но кошели принимали, отдариваясь в ответ всякой мелочью или снабжая меня книгами. Вот уж с чем, а с печатным словом у них тут не было скудости ни в одном глазу.
Один чудак — солдатик из тех, что обычно караулят мою хижину, — даже преподнёс мне рисунок рыбы. Я из своего кармана спонсировал его отлучки к разбитной девице, а он взамен исправно отходил «по нужде», когда мне требовалось тихонько шмыгнуть из лагеря на свидание с Жаном. Так вот, рисунок той рыбы вышел на диво чудным: исполнен тушью, но с такой точностью, что я решил переслать его на родину. О чём, опять же, намекнул прикормленным инженерам. Те обещались посодействовать с почтой.
Вообще, в нашей артели со временем образовалось несколько кружков. Основная компания инженеров вилась вокруг Итиро — оно и понятно, ведь именно он распределял куши и решал, кто получит прибавку, а кто продвинется по чину. Пара наиболее нелюдимых и подозрительных японцев, напротив, держались поближе к тому чернокнижнику, что колдовал над магическими накопителями для энергетического оружия. Они пока числились особняком и ковырялись над какой-то своей диковинной пушкой. Ну и моя кампания. Вокруг меня в основном тёрлись молодые технологи, которые либо питали интерес к русской культуре, либо получали слишком уж скудное жалованье.