Рикошет
Шрифт:
Я также удосужился поставить стул рядом с огромным гидравлическим прессом в задней части завода, и после моего кивка Джелен упал в него. Его окровавленные руки дрожали, когда я связывал их цепями у него за спиной, и он брыкался, пока я надежно закреплял повязку у него на глазах.
— Какие ощущения от пули? — Я опустился на колени перед ним и изучил дыру в его теннисной туфле, ударив ладонью по икре. Я рассмеялся, когда он поджал пальцы на ноге под стулом.
— Не прикасайся к ней!
— Болит, не так ли? — Я встал перед ним. — Чувак, подожди, пока
Его щеки приподнялись, пока он поморщился под повязкой.
— Послушай, что бы там… что бы я не сделал…
— Если ты думаешь, что выиграешь у меня со своими безмозглыми фальшивыми извинениями, ты ошибаешься, — я пожал плечами. — Тебе повезло. Мы здесь всего лишь чтобы… увечить тебя, пока ты не сдохнешь. Без разговоров.
Он выпустил долгий и протяжный крик, который эхом прокатился по окрестностям, рикошетя от цементных стен.
Через черный туман я слышу крик Лены, но не вижу ее саму. Не знаю, отключился ли я, ослеплен или нахожусь на краю смерти с билетом в ад, где моим страданием будет слышать ее боль на протяжении вечности.
— Боже, пожалуйста, нет!
Потрескивание следует после запаха горелой плоти.
Проснись, проснись! Не могу пошевелить конечностями. Словно меня закопали заживо. Лена! Лена!
— Ник! Пожалуйста! — Она кричит мне, и это один из тех моментов, когда осколки агонии впиваются в мое сердце, угрожая затащить за грань сумасшествия.
— Он не слышит тебя, — дразнит мужской голос. — Так что кричи, маленькая свинка, кричи!
Прикладывая костяшки к вискам, я расхаживал перед Джеленом, останавливаясь лишь, когда крик замолкал. Языки яростного пламени взмыли вверх по моему телу, оставив волну адреналина, нужду в жестокости и боли. Боли Джелена.
— Кричи, маленькая свинка, кричи. — Я вколачиваю кулаки в его лицо, сбивая костяшки о его скулы с брызгами крови, отправляя его голову дергаться в сторону. После очередного удара из его рта вылетели зубы. Поднимая один с пола, я повертел его в руке и бросил ему в лицо.
Его мышцы дергались с каждым моим движением.
— Тебе страшно? — спросил я.
— Пошел… на хер.
Хрящ хрустнул под кулаком, который я обрушил на его нос.
— Тебе страшно?
— Да! — Он выплюнул кровь мне на сапог. — Ты конченый урод! — Слова, произнесенные в нос, вызвали улыбку у меня на лице.
Я сдернул повязку с его глаз и поднял маску, открывая свое лицо.
Он стрельнул взглядом вверх. Всегда интересно, когда на них снисходит понимание. Иногда мне хочется записать на камеру эти моменты, чтобы снова и снова проигрывать, давясь со смеху.
— Т-т-ты. Я подстрелил… мы убили… и сожгли дом.
Идя против своих лучших суждений и совета своего психотерапевта, я спросил:
— Ты помнишь, что с ней сделал?
Джелен просел на стуле и рьяно закачал головой, словно находился на краю рыданий.
— Мне
— Я не спрашивал, что ты сейчас чувствуешь. Откровенно говоря, я бы трижды насрал на то, насколько тебе жаль. Я спросил, помнишь ли ты, что с ней сделал.
Покатывая головой по плечам, он прохныкал:
— Это… было не тем… что ты думаешь. Я не делал… ничего. Она дразнила нас, чувак. Она была… стриптизершей, так ведь? Снимала… одежду. Предлагала отсосать…
Ярость выстрелила по моим венам, словно огненными пулями, и я обрушивал кулаки на его лицо снова и снова, пока его глаза не распухли от ударов.
Прекрати. Хватит. Я мог услышать слова Алека, словно он стоял у меня за спиной, и мне пришлось уговаривать себя прекратить избивать этого жалостливого отморозка.
Он должен умереть медленно. Безжалостно. По правде говоря, я уже знал, что он сделал. Знал, что Джелен изнасиловал ее не только своим членом, но и дулом пистолета. Знал, что он тушил о нее свои сигары. Резал ее. Бил. Пока, наконец, они не пристрелили ее. И все это происходило пока я лежал, истекая кровью, находясь в полусознательном состоянии буквально в той же комнате.
Одних этих образов хватило, чтобы забросить меня в больницу из-за передозировки. Не будь я таким трусом, ввел бы себе серную кислоту в вену, чтобы выжечь эти воспоминания изнутри. Вот только это даст возможность ублюдку передо мной сбежать и жить дальше.
Мне все еще нужно было сделать свою работу.
Разминая шею, хрустя ею и поворачивая головой из стороны в сторону, я сделал глубокие вдохи.
— Мне… мне жаль из-за того, что я сделал. — Его слова слетели с хрипом, словно кровь стекала ему в горло.
— Я тебе не сраный священник. Всем жаль только перед смертью. Сколько раз она молила тебя сжалиться? Сколько раз просила прощение?
Его губы скривилась.
— Мне жаль, чувак.
Злость спиралью курсировала по моему телу, словно ураган, я схватил его лицо с рычанием и достал свой нож. Почувствовав нахлынувший адреналин в венах, я отрезал его ухо, сильно напрягая мышцы, так как он дергался в моей хватке. Я хотел бы сказать, что убийства хоть как-то задевали меня. Что пытки затрагивали какую-то часть моей души, насколько бы темной она не была. Но этого не было. Я отключался, наблюдая за убийствами, словно пассивный убийца. Внутри меня не было ничего, кроме пустоты, и чем скорее он умрет, тем быстрее я смогу заполнить эту дыру алкоголем, в котором так отчаянно нуждался.
Как быстро мужчину можно превратить в животное. В психопата, отключившего чувство морали.
Пришлось приложить некое усилие, но его ухо все-таки осталось у меня в руке, и я поднял его как трофей, пока гортанные крики рикошетили от стен здания.
— Ты, наверное, не слушаешь меня, Джелен. Мне трижды насрать на то, что тебе жаль.
Кашель и икание прорывалось сквозь его крики, и я бросил окровавленное ухо ему в лицо. Три года назад я бы побелел от страха, услышав о таком зверстве. Меня бы стошнило.