Революция 2. Начало
Шрифт:
Керенский перешел на другую сторону улицы и направился к кладбищенской ограде. Пройдя ворота, Скорый двинулся по главной аллее в направлении храма. Заходящее солнце отражалось от золотых маковок и напоминало о смирении и тщетности всего сущего.
Рождественскому стало не по себе. Перехватило дыхание. Словно он и впрямь облачился в тесное и постыдное «гороховое пальто».
Тем временем Скорый свернул с главной аллеи направо и медленно, словно боясь что-то пропустить, двинулся среди могил.
Подполковник добавил ходу. Проскочив церковные
Слева ударил церковный колокол. Небо над храмом тут же наполнилось каркающим вороньем. Рождественский вздрогнул и перекрестился, на мгновение выпуская Скорого из вида.
Мгновения хватило. Шляпа исчезла.
Подполковник вытянул шею. Закрутил головой. Керенского не было видно.
Рождественский выругался сквозь зубы и медленно начал пробираться туда, где видел его в последний раз.
Солнце почти скрылось за горизонтом. На кладбище опустились серые тени. Все сделалось зыбким и призрачным. Подполковник отчего-то вдруг вспомнил, что в спешке не захватил с собою оружия.
Вдруг впереди послышалось неясное бормотание. Он осторожно выглянул из-за надгробия и увидел Скорого. Тот стоял, опустив непокрытую голову, подле массивного двухметрового креста черного мрамора.
— Кланяйся родителям, — разобрал Рождественский его бормотание. — Передай, мы их помним и любим.
Скорый поцеловал кончики пальцев и коснулся ими креста. Грустно вздохнув, он надел шляпу и зашагал меж могил к центральной аллее.
Подполковник ощутил, что щеки его пылают. Скользнув к надгробию, он чиркнул спичкой и высветил на мраморе золотые буквы: «Надежда Федоровна Сварчевская».
«Она долго болела…» — вспомнились ему печальные слова Керенского.
Стыд жгучей плеткой хлестал сердце подполковника. Он ощутил себя совершенно никчемным и гадким человеком.
— Я должен был проследить. — Рождественский попытался утихомирить жжение в груди. — Меня за этим послали.
«Не только за этим, — неумолимо откликнулось в голове. — Тебя послали убить этого человека. Виновного лишь в том, что без опаски говорит неугодные вещи».
Спичка обожгла подполковнику пальцы и погасла.
Держась на почтительном расстоянии, Рождественский пошел вслед за Александром Федоровичем.
Тот на всех парах летел мимо опустевших к вечеру дуканов. На Ташкент обрушилась ночь. Улицы освещались лишь мерцанием громадных звезд и бледным светом растущей луны. Рождественский уже и позабыл, как стремительно темнеет в этих краях. Стараясь не упустить Скорого, он прибавил ходу.
Впереди зазывала огнями и запахами чайхана. От ее входа наперерез Керенскому метнулась маленькая сгорбленная фигура. В падающем из окон заведения свете Рождественский разглядел нищенку, прижимающую к груди спеленатого в лохмотья ребенка. Она теребила
Александр Федорович вынул из кармана бумажник. Подставив его нутро под свет окон, он выудил ассигнацию и протянул попрошайке. Та выхватила ее, будто каштан из огня, и сунула за пазуху.
Керенский вернул кошелек на место и пошел дальше. Подполковник двинулся было за ним, но тут случилось странное.
Нищенка выпустила из рук ребенка. Не издав ни звука, сверток шлепнулся на мостовую. Женщина кинулась к ближайшей шийпане. Из темноты каркасной беседки выплыли три коренастые фигуры. Выслушав торопливый бубнеж попрошайки, они припустили за Керенским.
Рождественский еще раз пожалел, что не взял с собой револьвера. Что было духу он бросился следом, но никак не мог догнать проворных туземцев. Насколько хватало глаз, улица пустовала. Ни Керенского, ни его преследователей видно не было. Дома здесь липли друг к другу, и подполковник едва не пролетел мимо чернеющей пустотой подворотни. Он остановился, переводя дух, и прислушался. Так и есть: в глубине узкого проема слышался шум возни.
Оставленный настороже душегуб не успел подать сигнала подельникам — короткий прямой в кадык, и он безмолвно повалился.
Перед Рождественским открылась залитая лунным светом картина. Керенского прижали к глинобитной стене двое бандитов. Один шарил по его карманам, второй держал у горла длинный и загибающийся к кончику нож.
— Руки уберите, шакалы, — прорычал подполковник на тюркском, чувствуя, как позабытый уже боевой азарт кипятит кровь и бьет в голову.
Сарт, что пониже ростом, резко обернулся. Выдернул руку из кармана Керенского и запустил ее за пазуху своего халата. Дожидаться его дальнейших действий Рождественский не стал. Одним прыжком он покрыл расстояние меж ними и ударил ногой, метя в колено. Там хрустнуло, и под вопль грабителя подполковник быстро огляделся.
Все, что он успел заметить, — отблеск луны на летящей в живот стали. Тело автоматически развернулось боком, будто снова оказалось на татами в зале Петербургской полицейской школы. Руки сами сделали свое дело. Левая ладонь сжала лезвие и потянула его дальше по движению. Правая — ударила вверх, под челюсть нападавшему. Роняя остроносые галоши, душегуб опрокинулся навзничь, крепко приложившись о землю головой.
По инерции Рождественский надавил коленом на грудь и замахнулся, метя острием ножа в горло, но его крепко схватили за руку.
— Не берите греха на душу, капитан, — голос Керенского дрожал. — Уйдемте отсюда скорее.
Подполковник отшвырнул нож и встал на ноги. Низкорослый сарт выл у стены, обхватив сломанное колено.
— У вас кровь. — Керенский протянул подполковнику галстук.
Рождественский молча обернул им рану на руке.
— Да идемте же! — прошептал Александр Федорович. — Не ровен час, жандармы появятся!
Рождественский, чувствуя, как слабеет оставленное адреналином тело, повиновался.