Ретенция
Шрифт:
Раварта открыла мне за один вечер столько, сколько не рассказывала за всё время нашего общения. Может, она мне и про операцию «Ретенция» расскажет и объяснит, что вообще происходит в городе и стране? Я вслушиваюсь в ее дыхание, которое становится совсем тихим, когда её сознание погружается в сон. Время для вопросов будет завтра.
Я лежу, уставившись в одноцветный потолок. В голове крутятся сотни вопросов, и ответы на них нужно найти как можно скорее. Рядом со мной лежит женщина, без которой я в последние две недели не представляю своей жизни, но есть
Глава 12
Мне на работу к одиннадцати. Мы неспешно обсуждаем тренировки в Восстановлении, Раварта успевает упомянуть о своих победах и неудачах. Я узнаю, что она тоже провалила свой первый тест с линейным оружием, но в тот раз оно не было раскалённым. В 10:12 приходит сообщение от Кристини: «Утёночек, ты там ещё живой? Обедаем сегодня у меня? Плантикса нет до четверга». Я показываю сообщение Раварте. Когда её глаза скользят по строчкам на экране, взгляд становится холодным и враждебным. Такой я Раварту ещё не наблюдал.
– Ну то, что она называет меня «утёночек», может говорить о том, что по крайней мере она не злится и готова поддерживать отношения, – говорю я.
– Ага… И давно у тебя такой позывной? – с нескрываемым сарказмом усмехается Раварта.
– Ты о чём? Эй, перестань… я терпеть не могу это обращение.
– Так я тебе и поверила, – смеётся Раварта.
Я думаю, что это не самая худшая реакция. Смех помогает переживать самые дикие и невообразимо нелогичные для мозга ситуации. Мозгу часто кажется смешным то, что находится за гранью логики. Но также вещи, находящиеся за гранью логики, могут быть для него и страшными. Наша реакция зависит от опыта, накопленного за жизнь. Видимо, у Раварты большой жизненный опыт самых разнообразных ситуаций, раз она так легко переходит на смех.
– Жаль, что я не могу так запросто пойти и порвать и с ней.
– Ты уже порвал с ней. Внутри себя. Помни об этом, – произносит Раварта. Её взгляд пронзительный и гипнотический, как у совы, завидевшей кролика на болотистой кочке.
– Я помню, – словно под гипнозом произношу я.
– Скоро это закончится, и ты будешь совсем свободен.
Мы договариваемся встретиться во вторник в Плодородии. На прощание мы целуемся, но она будто бы делает это без искринки, не так, как раньше. Возможно, это из-за Кристини, а может, по каким-то другим причинам.
Я мчусь к Центру технологических исследований. Проскальзываю в двери между двух дронов.
– Добрый день, мистер Коулман, – непривычно напряжённым тоном здоровается со мной полный охранник. Сегодня он не улыбается, как обычно. Я немного напрягаюсь. Первые две недели после моего вероломного проникновения в НИВПР я каждый день проходил через охранный пункт как мимо клетки с тиграми, потом немного привык и успокоился. Может, и сейчас мне лишь показалось. Я киваю, стараюсь улыбнуться, опускаю на место ключ-цилиндр, теперь уже зелёный, и иду дальше.
В коридоре меня вылавливает Пош, будто
– Трэй, как жизнь? – бодрым голосом начинает он.
– Всё хорошо, мистер Пош. А у вас?
– Хм… Нет, у нас, у всех, Трэй, мы же все не чужие люди. В одной лаборатории, теперь почти в одной семье.
Мне не совсем приятен тон моего начальника, но я натягиваю маску – мягкую улыбку – и киваю ему.
– Да… конечно.
– Вот и замечательно. Трэй, я хочу, чтобы ты помнил, что мы здесь в лаборатории трудимся над невероятно важными проектами. От них зависит будущее всей страны, нет – целой планеты! Кроме нас ведь и нет больше никого.
Мне хочется возразить, что этого никто не знает наверняка, но я продолжаю глуповато улыбаться.
– Да, я знаю, – пытаюсь хотя бы не выглядеть безмолвной мумией.
– Нам поручено важнейшее задание. Необходимо доработать протоколы нейроинтерфейса. Особое внимание нужно обратить на генераторы в височных долях мозга, в лобных и, конечно же, на поясную кору и стриатум.
– И орбитофронтальный комплекс? – уточняю я.
– Ну разумеется! Он в лобных долях… Основные структуры принятия решений и планирования! Без этого же никуда, ты и сам знаешь.
– А что конкретнее? Наш протокол и так неплохо работает с нейродинамическими показателями этих областей.
– Трэй, – голова Поша чуть наклоняется, и он одаряет меня взглядом, которым смотрят на непонимающего первоклассника. – Нам нужно доработать технологию так, чтобы прибор учитывал индивидуальную вариативность на более глубоком уровне.
– То есть чтобы мы могли подключить прибор к абсолютно любому человеку, так?
Мы проходим в его кабинет, дверь остаётся открытой.
– Эм… – выражение его лица резко меняется, глаза странно мечутся, словно в поисках ответа. – Да, совершенно верно! – внезапно твёрдо и бодро произносит он, словно извлекая ответ из картотеки заготовленных фраз.
– И ещё… мы решили заменить карбиновые датчики на изотропные.
– Спаянные из наночастиц серебра?
– Именно. Тебе выдадут новые образцы.
– А что делать со старыми?
– Думаю, мы их утилизируем.
На секунду я подвисаю в раздумьях, мой взгляд упирается в стеллаж с массивными папками. К чему менять столь успешную современную технологию на электроды, которыми пользовались ещё в начале двадцать первого века?
– Я вас понял.
– И ещё… вы с сегодняшнего дня работает в новом кабинете, займёте место Джесс.
– А её куда? – взволнованно выпаливаю я, не подумав.
– А её мы найдём куда. Она всё равно сейчас в отпуске на два месяца. А вам лишнее помещение не помешает. Дополнительное оборудование, кстати, туда уже установили… вчера, если мне не изменяет память.
– Ага, хорошо, – в еще большей растерянности отвечаю я.
– Тогда работайте, Трэй. О каждом продвижении докладывайте сразу же мне. – Он кивает, и прядь его чуть волнистых волос сваливается на лоб. Он сдувает ее в сторону, оттопырив нижнюю губу.