Реприза
Шрифт:
Я захожу в кабинет. Дверь закрывается, и трескотня клавиатур тут же замолкает. Напротив главред. Его лысина блестит, как и всё остальное этим утром. За огромными стёклами очков прячутся добродушные глаза. Бурая бабочка обтягивает тонкую шею.
– Присаживайся, Евгений. Как Татьяна поживает?
Сколько можно задавать один и тот же вопрос?!
– У неё всё хорошо.
Сколько можно отвечать одно и то же?! Херово всё у неё! Х-е-р-о-в-о!
– Ну и славно.
Борис Петрович поправляет скатившиеся очки.
– Евгений, я прошу тебя сходить сегодня на открытие
– Без проблем, схожу.
– Отнесись к этому поручению серьёзно. Её организатор, Дмитрий Александрович Максимов, видный финансист и акционер нашего издания. Сама выставка станет важным событием не только в культурной сфере, но и в области политики и бизнеса. Про её открытие завтра напишут все. Поэтому нам нужен яркий и выделяющийся текст. Это твой шанс проявить себя. До этого я не давал тебе столь ответственных поручений.
– Понял, – я киваю.
– Сейчас закончи свои текущие дела и можешь прогуляться. Выставка начинается в семь вечера. Завтра можешь не торопиться в офис. Приходи, когда закончишь статью.
Возвращаюсь на своё место. До полудня дописываю текст о театральной постановке, сдаю его и сбегаю под сияющее солнце.
Можно успеть зайти домой, но возвращаться в молчащую квартиру мне не хочется. Пойду лучше в кино на очередной супергеройский блокбастер. Как раз смогу опуститься на уровень современного искусства, раз уж мне предстоит обозревать его.
В ближайшем торговом центре поднимаюсь на верхний этаж и беру билет на задний ряд. Хватаю ведро попкорна и захожу в зал.
Фильм начинается. Я жуюсь под звуки взрывов. Вскоре ведро пустеет, и мне становится совсем скучно. От этого хочется, чтобы бравая команда провалила свою миссию по спасению мира.
Интересно, почему мы так жаждем увидеть конец света? Неужели только из-за скуки? Нет, скука – это лишь воющий сквозняк. Ветра гуляют внутри нас, словно по пустым заброшенным квартирам. Все жильцы уже съехали, прихватив с собой желание жить. Осталось лишь дождаться конца света. Но, быть может, мы хотим гибели этого мира, чтобы создать на его месте другой? Ведь даже у субкультуры БДСМ ещё есть надежда…
Открываю глаза. На экране герой шутит так же, как и десять минут до этого. После этой шутки следует другая, уже знакомая мне сцена. Неужели? Отбросив ведро, достаю телефон. Около семи. Вскакиваю и бегу.
Шумная улица выносит меня к высокому офисному зданию. Над входом громадная металлическая буква «М». Не похоже на галерею. Зайдя внутрь, узнаю, что под выставку отдали нижние этажи, а выше обосновалась компания Максимова.
К моему приходу торжественные речи уже прозвучали и гости разбрелись по залам. Оно и к лучшему. Цитаты можно надёргать из других новостей. Это самая скучная часть. Но вот лично с Максимовым стоит поговорить.
Я вешаю бейджик журналиста и достаю блокнот. Осматриваюсь. Делаю пометки.
«Выставка совместила зарубежный "поп-арт" и российское современное искусство».
«В зале с "поп-артом" повсюду Уорхол – суп Кэмпбелл и разукрашенные портреты знаменитостей».
«А ещё иллюстрации из комиксов в огромных рамах».
«Цветы Такаси Мураками».
«Экспонаты
Отрываюсь от блокнота и вижу девушку с пучком на голове.
Гибкое стройное тело зачем-то прикрыли тёмно-синей блузкой и чёрной юбкой. Строгость поверх распущенности.
Девушка поправляет очки, озирая ряд из разноцветных портретов Бетховена. Пухлые губы сосредоточенно сжаты. Хочется разомкнуть их.
Хоть искусствоведами и становятся неудавшиеся художники, о картинах мы болтаем похлеще самих авторов. Обычно пользы от этого никакой, но не в таких случаях.
– Не пытайтесь понять, – обращаюсь я к девушке. – Это бесполезно.
Она оборачивается: улыбка, глаза блестят.
– Почему же?
– Потому что вы пытаетесь найти смысл в самих картинах, а они лишь отражают смысл нашей эпохи.
– И в чём же её смысл?
– В её бессмысленности. Наше время лишено содержания, и поэтому искусству нечего отражать. Оно может лишь копировать, – я провожу рукой вдоль одинаковых портретов Бетховена. – Мы лишены своих гениев, и поэтому заимствуем их из предыдущих веков. Мы лишены собственных великих событий, и поэтому из раза в раз возвращаемся к известным историческим датам.
Я прохожу мимо разукрашенного снимка космонавта на Луне и приближаюсь к изображению банки супа Кэмпбелл. С удовлетворением отмечаю, что девушка идёт за мной.
Главное, не ослабляй напор. И больше цинизма, ведь на серенады уже никто не ведётся.
– Эта работа наиболее полно иллюстрирует заурядность искусства и мира. Художник оказался в пустом мире, где сначала убили Бога, а затем – высокие идеи. Теперь он вынужден изображать простые заурядные вещи. Сейчас искусство зажато реальностью, в которой есть всё, кроме самого главного – смысла. А ведь только смысл способен придать вещам истинную ценность. Поэтому с его потерей обесценились и вещи. Собственно, какая ценность может быть у продукта, который произведён на конвейере? Лишь самая мизерная, которая способна окупить себя лишь при массовом производстве. Нынешние художники смекнули это и начали штамповать свои работы в промышленных масштабах. Собственно, это видно по этим рядам банок. А Такаси Мураками и вовсе обернулся настоящим фабрикантом, который нанимает других художников, чтобы те рисовали его весёлые цветочки.
Мы выходим из зала с "поп-артом" и оказываемся в окружении современного российского искусства.
– Понятное дело, что художники не могут развернуться в нашем одномерном мире, где всё свелось к плоскости быта. Поэтому они пытаются сбежать за его рамки. И так мы получаем современное искусство.
Я открываю блокнот и начинаю делать пометки, озвучивая их для своей спутницы:
«Потёкшее солнце. Жёлтое пятно краски вытекает из рамы прямиком на стену и пол. Автор явно хотел выйти за пределы материального мира, изобразив неуловимую идею. Художникам настолько приелась окружающая их тривиальная реальность, что они пытаются контрабандой пронести в неё чистый эйдос. Но если не придать идее определённую форму, то она лопнет, оставив после себя кляксу на холсте».