Рембрандт
Шрифт:
Его удивляло, почему только он один замечает, какая перемена произошла в Лисбет. Девушка работала теперь механически, как лошадь, вращающая жернов, — не останавливаясь и почти не поднимая голову. С кем бы она ни разговаривала, даже с бедным дурачком, который пытался ухаживать за ней, лицо ее неизменно сохраняло все то же каменное выражение. Она приступала к своим обязанностям, едва успев натянуть платье и не дав себе труда умыться и причесаться. Даже равнодушное согласие позировать брат вырвал у нее только после того, как убедил девушку, что ему не написать картины, если Лисбет не оставит на
Выбрать время для сеанса тоже оказалось не легко. К четырем часам дня должен был приехать за солодом пивовар Пит Янс, один из постоянных покупателей Хармена Герритса, но, к счастью, Адриан обещал уйти из своей мастерской и присмотреть за мельницей.
Когда Лисбет пришла в назначенный час, Рембрандт был тронут: сестра немало потрудилась над собой. Она тщательно вымылась, зачесала волосы назад, чтобы они не мешали тюрбану, который, как предупредил ее брат, ей придется надеть, и лицо, не смягченное теперь рамкой свободно падающих кудрей, побледнело и посуровело. На девушке было пурпурное платье, надетое сегодня в первый раз: скроила она его еще в феврале, но так и не успела закончить до пасхи. У Рембрандта не хватило духу набросить ей на плечи кусок голубого атласа, заранее выложенного на рабочий стол, и он утешал себя мыслью, что положит ей на колени лисий мех, оранжевые тона которого будут великолепно гармонировать с пурпуром.
— Ты сегодня замечательно выглядишь, Лисбет, — сказал он. — Вот я и напишу тебя такой, разве что прическу изменю да тюрбан добавлю. Сидеть будешь на табурете, а ноги я задрапирую тебе лисьим мехом.
Надевая тюрбан, усаживаясь и принимая позу, сестра отвечала на его непринужденные замечания лишь односложными «да» и «нет», и Рембрандт подумал, не опасается ли она, что он начнет выспрашивать ее насчет Хендрика Изакса. Сказать сестре, что он считает плотника подходящей для нее парой, художник не мог; взять на себя ответственность и посоветовать ей отказать ему тоже не хотел — лучше уж Хендрик Изакс, чем вообще никто. Он растянул на коленях сестры сухой, пахнущий мускусом мех и принес манекен — он заблаговременно велел маленькому Дау запеленать его, как ребенка.
— На, держи. Я знаю, эта штука кажется смешной, но ты все-таки постарайся не смеяться, — сказал он, кладя куклу девушке на колени.
Но не успел Рембрандт усесться на высокий стул и взять в руки сангину, как он уже понял: позу надо переменить — сестра выглядит в ней такой же безжизненной, как манекен.
— Прижми его к себе, — сказал он так, чтобы в голосе не слышалось даже намека на раздражение — последние, печальные недели научили его этому. — Можно подумать, что он у тебя вот-вот свалится на пол. Подложи ему одну руку под голову, а другой обхвати его за плечи.
Лисбет сделала то, что было велено, но поза ее не стала от этого естественней. Она сидела выпрямившись, словно застыв, никакой близости между нею и манекеном не чувствовалось, и положение ее усталых рук казалось на редкость неправдоподобным.
— Да прижми ты его к себе, понимаешь? — сказал Рембрандт и нервно рассмеялся, чтобы скрыть свое раздражение. — Вообрази себя матерью. Это, конечно, всего-навсего жалкая кукла, но предполагается, что она — твое дитя.
Девушка
— Не могу, — ответила она. — Поискал бы ты лучше кого-нибудь другого.
— Вздор! Ты что, детей на руках не держала?
— Держала, но не так, как тебе хочется. Детей моих подруг я тоже не умею держать. Я, наверно, не такая, как все, нет у меня материнского чувства.
Какие страшные вещи она о себе говорит, а он даже не может ей возразить! Да, Лисбет не проявляет интереса к телятам, птенчикам, щенкам; если сестра идет на рынок и за ней увязывается какой-нибудь малыш, она не испытывает ничего, кроме раздражения… Рембрандт скомкал первый, мертворожденный набросок и подумал, как заблуждаются его родители, полагая, что дети вознаградят Лисбет за скучные годы жизни с дураком. Мужчина — вот что ей нужно; видный мужчина, вроде Яна Ливенса, — вот кто должен посеять в ней семя, иначе в груди ее не хватит молока для ребенка.
— Не наклониться ли тебе чуть-чуть? Может быть, если ты наклонишься и будешь смотреть на него… — попросил он.
Девушка наклонилась вперед, но без той заботы и нежности, о которых думал Рембрандт: она просто согнула спину, словно ей на плечи взвалили тяжелый мешок. Избегая его взгляда — несомненно потому, что он уклонился от разговора об отсутствии у нее материнских чувств, — она с безразличным видом уставилась себе под ноги. А он не хочет раздражать сестру, напротив, он будет рад хоть немного утешить ее, убедить в том, что она нужна, — даже если для этого ему придется и дальше портить один лист бумаги за другим.
— Знаешь, Киска, я очень беспокоюсь за тебя, — сказал он и тут же подумал, как прискорбно не соответствует это старое прозвище нынешнему облику Лисбет, который давно утратил былую мягкость.
— Беспокоишься за меня? Почему?
Он не смог ответить: «Потому что ты как-никак была красива, а теперь твоя красота увяла, и жизнь, которая тебе предстоит, вряд ли стоит того, чтобы жить». Вместо этого, с преувеличенным вниманием разглядывая свой бесполезный рисунок, Рембрандт сказал:
— Потому что у тебя такой утомленный вид — ты слишком много работаешь.
— Много работаю? Да это же мое счастье. Не работай я столько, меня пришлось бы засадить в сумасшедший дом. Отними у меня метлу и щетку, и я, вероятней всего, рехнусь.
— Из-за отца?
Рембрандт увидел, как судорожно передернулось белое апатичное лицо сестры, и подумал, что она, пожалуй, любит отца еще нежнее, чем он, — у нее ведь такая пустая одинокая жизнь.
— Отчасти из-за отца, отчасти по другим причинам, — вяло ответила она. — Но не стоит об этом.
— Если я могу чем-нибудь помочь тебе, Лисбет, я, конечно…
— Хорошо. Будешь выносить помои после ужина? Ведро слишком тяжело для меня: поднимаю — спина трещит.
— Разумеется, буду, и с радостью. Напоминай мне, а то я могу забыть.
Даже этот жалкий знак внимания Лисбет приняла с признательностью: Рембрандт со стыдом и раскаянием заметил, что сестра смотрит на него глазами, полными нежности.
— Только ты не думай: я совсем не хочу взваливать на тебя лишние тяготы, — сказала она. — Видит бог, их у тебя и без того хватает.