Рембрандт
Шрифт:
Прошла еще целая минута, прежде чем он снова открыл рот.
— Удивляюсь, чего он так долго. Я про доктора говорю.
Лисбет и сама удивлялась тому же, но ответить она не успела: дверь распахнулась и вошел Рембрандт, впустив в дом холодный ветер и свежий запах февральского снега. Поздоровался он с непривычной сердечностью, что могло означать только одно — он продал картину. Он улыбнулся и, сняв с себя плащ, положил на стол пакет: несомненно, какой-нибудь хлам, который он вечно привозит из Амстердама.
—
Но даже такой небрежной любезности оказалось достаточно, чтобы собачьи глаза плотника засветились — он ведь привык в лучшем случае рассчитывать лишь на ледяную вежливость.
— О да, очень хорошо, — отозвался он, наблюдая, как брат Лисбет развертывает пакет и вынимает оттуда кусок оливково-зеленой камки с золотой вышивкой, кинжал в кожаных ножнах, бусы из голубого стекла и квадрат огненно-красного шелка.
— Я вижу, вы сделали кое-какие покупки, Рембрандт Харменс…
— Да. Эйленбюрх продал мою маленькую картину «Бегство в Египет» удачнее, чем я рассчитывал, и я купил все это за бесценок в еврейском квартале. Камка, например, из Флоренции…
Лисбет следила за братом. Рембрандт встряхивает ткань и, поглощенный своим делом, даже не замечает, что его не встретили ни отец, ни мать.
— Видите? Тут еще заметны флорентийские лилии, вотканные в кромку.
— Очень красиво, — отозвался поклонник Лисбет, подходя к столу и послушно щупая ткань. — А зачем вам она?
— Затем, чтоб ее писать, — нетерпеливо ответил Рембрандт, выхватывая у Хендрика камку с таким видом, словно тот собирался употребить ее на какие-то другие цели. — А вот этот огненный шарф… — Рембрандт так взмахнул шелком, что ткань еще несколько секунд после этого трепетала в воздухе, — пригодится мне, когда… Постойте-ка, у вас тут что-нибудь случилось? — Он подхватил развевающийся шелк, скомкал его и беспомощно оглядел комнату. — Почему здесь так пусто? Куда все подевались?
— Заболел отец. Вернулся домой рано и сразу лег, — ответила Лисбет, с удивлением слыша, как мрачно звучат сейчас ее слова, хотя до возвращения брата она сама убеждала себя, что у отца пустяковое недомогание.
— Заболел? — лицо Рембрандта побелело, и розовые пятна, которые ветер оставил у него на щеках, запылали огнем. — Где он?
В голосе брата звенела такая тревога, что сердце у девушки отчаянно застучало.
— У себя наверху. Лежит в постели. Да ничего особенного не случилось — просто началась рвота.
Рембрандт уронил шарф на выпачканный мылом стол и кинулся к лестнице.
— На твоем месте я бы туда не ходила. Там у него врач.
— Врач?
— Да. Подожди лучше здесь, я соберу тебе поужинать. А к отцу поднимешься попозже, когда уйдет врач.
—
Когда Лисбет услышала, как брату преградили дорогу, она невольно улыбнулась — пусть не лезет туда, куда не пустили сестру. Как раз в ту минуту, когда он бросился вверх по лестнице, врач и ее мать начали спускаться вниз, и прежде чем девушка успела прибрать кричащие амстердамские покупки, все трое уже вошли в комнату.
Лисбет не без тревоги взглянула на доктора Клааса Двартса, подвижного человечка с волосами песочного цвета; он присел на краешек скамейки и обхватил руками колени.
— Отцу лучше? — спросила она.
— Сейчас он, можно сказать, поуспокоился и отдыхает, Лисбет.
Почему у врача такой зловещий вид? Или это ей просто кажется из-за отблесков огня, пляшущих в его очках?
— Что с ним было, доктор? Расстройство желудка? Или еще что-нибудь в том же роде? — спросил Хендрик Изакс.
— Когда появляются известные симптомы, мы, врачи, говорим себе: «Судя по всему, это либо расстройство желудка, либо что-нибудь другое». Я хочу задать вам, Нелтье, один вопрос — при больном об этом не спрашивают. Вы не заметили, какой цвет лица был у вашего милого мужа, когда он вернулся с мельницы?
— Бледный, — ответила Нелтье, которая стояла, прислонившись к углу буфета и скрестив руки на груди. — Вернее сказать, серый, как камень.
— Хорошо.
«Он лжет, — подумала Лисбет. — Он вовсе не считает, что это хорошо».
— В таких случаях лицо всегда бывает серым, как камень.
В таких случаях? Боже мой, что он хотел сказать этими словами?
— Что-нибудь серьезное? — спросила Лисбет, не обращая внимания на предостерегающий взгляд матери.
— Как вам сказать, Лисбет? Уколотый палец или легкий ушиб головы порой приводят к серьезным последствиям. Бывает и так: человек в жару, мы не уверены, что он переживет ночь, а утром он, как ни в чем не бывало, поднимается с постели. Любая болезнь — дело серьезное…
— Но что же все-таки у него?
Брат задал свой вопрос в упор — так спрашивает только мужчина.
— Возможно, это сердце, что я и сказал вашей матери, когда мы столкнулись с вами на лестнице. Заметьте, я ничего не утверждаю, я говорю — возможно. А если это сердце, я никогда не возьму на себя ответственность утверждать, что это не серьезно, хотя «серьезно» еще не значит «угрожающе», а «угрожающе» не значит «смертельно».
Хендрик Изакс, о котором Лисбет совсем забыла, сжал ее руку, лежавшую на амстердамских сокровищах, и девушке потребовалось все ее самообладание, чтобы не отдернуть пальцы.